– Не за шта. Да, завтра к восьми часам будь на площади у поссовета. Найдёшь там Холодца, Фросю Разину и, кажется, Зина там, Угарова.
– Ладно, найду. Вот с ведром хуже – нет.
– Да и без него примут. Припаришься к кому-нибудь.
Нина побарабанила по крышке стола коготками и поднялась. На прощание она ещё раз потрепала за бантики девочку и, глянув искоса на мать её, вдруг подмигнула.
– Не переживай. На то мы, бабы, и созданы, – и решительно прошла к выходу.
Маша закрыла за ней дверь и так, как будто бы спряталась за нею.
8
Утро выдалось солнечное, тёплое.
Над лиственным парком шум грачей, ворон, галок.
Перед поссоветом и управлением предприятия толпа народа. Люди стоят и сидят по периметру парка под деревьями, образуя большой круг. Одеты по-походному, с «тормозками», – то есть с сумками, в которых обеды, термоса. «Тормозки» – от слова «тормоз», в ироническом смысле – работа работой, а обед по распорядку. И с вёдрами, как и полагается перед поездкой в подшефный колхоз на переборку картофеля в буртах. Каждый цех своей группой, поджидают автобусы. Слышны разговоры, смех.
На площадь от здания Управления комбината выходит генеральный директор предприятия Татарков Родион Александрович. Такое явление случается нечасто, и потому появление директора настораживает и вдохновляет одновременно.
Площадь притихла.
Тартарков высок, грузноват, в шляпе, в коричневом повседневном костюме, в сорочке и галстуке. Идёт не спеша.
За ним – Подгузин и Тишкин. На период сельхоз работ они ответственные за проведение этих работ, на производстве же: Подгузин – зам генерального директора по кадрам и быту, Тишкин – парторг предприятия.
Изредка вполоборота директор делает своим помощникам указания. Те по-птичьи кивают головами. Один – в короткополой шляпе, другой – в трикотажной шапочке с красным высоким «гребешком» на макушке.
Вот Татарков останавливается у одной из групп рабочих. Кто сидел – встаёт. Директор о чём-то спрашивает. Получает, как видно, нужный ответ, кивает одобрительно и идёт дальше.
Останавливается у другой группы. Спрашивает. Ему отвечают.
Шествие продолжается под любопытные взгляды.
Говорит Татарков по-хозяйски громко, и его голос доносится во все уголки площади.
Вот Татарков останавливается у небольшой группы, состоящей из одного мужчины средних лет, Холодцов – мастер цеха «муки», директор узнал его, – и трёх женщин: средних лет и двух молодых. Старшую директор тоже хорошо знал, давно работает на комбинате, на ДСЗ в цехе «Муки».
Родион Саныч, взявшись за борта расстёгнутого костюма, спрашивает, ни к кому не обращаясь:
– Вы, почему вчера не работали?
Рабочие молчат, как бы соображая: о чём идёт речь?..
– Не поняли, о чём я спрашиваю?
Молодые женщины и мужчина растерянно переминаются.
С перевернутого ведра поднимается женщина средних лет, она в пестром платке и в зелёной фуфайке, похожая на черепаху.
– Где не работали, Родион Саныч? – переспрашивает женщина с заметной елейностью в голосе. Видимо, в этом маленьком коллективе она за старшую, но не по приказу, а по возрасту и по сознанию: ум, честь и совесть его.
– Ты что, Разина, дурочкой прикидываешься или русского языка не понимаешь? О чём я спрашиваю?
– Поди, про колхоз, Родион Саныч? Так как не работали? Работали, Родион Саныч…
– Х-ма!.. – усмехается Родион Саныч. – Она мне что тут, театры устраивает? Дурочку разыгрывает?..
Все: и сопровождающие директора лица, и площадь, – с интересом смотрят на женщину. Кроме Татаркова. Его тяжелый взгляд застыл где-то поверх Разиной, словно выжидая момент, чтобы упасть с ветвей деревьев на голову собеседнице, как кирпич с крыши.
Маша, как загипнотизированная, наблюдала за директором и за его взглядами. Её начал охватывать внутренний испуг за тётю Фросю.
– Да-а работали мы, Родион Саныч! – настаивает женщина вполне искренне.
– Ты что?!. Теперь из меня дурака делаешь?
Разина простодушно хохотнула.
– Ой! Да что вы, Родион Саныч. Да разве ж я посмею?..
Взгляд Татаркова спрыгнул с дерев на Разину, и, как показалось, под его тяжестью женщина втянула в воротник голову, словно в панцирь.
– Родион Саныч, я и говорю… Родион Саныч, правду говорю, – забеспокоилась женщина, поняв неуместность своего смешка и, стараясь, как видно, и своей говорливостью, и мимикой, смягчить директорское раздражение. – Работали мы. Работали, истинный крест…
– Ха! – восклицает Татарков вновь, и оборачивается к своим замам по сельхозработам. – Ха! Они работали! Вы слышали?..
Сопровождающие его лица слышали и издали неопределённое: хм-ха…
У Маши Константиновой горели мочки ушей. Генерального она видела. Был он на собрании в цехе в предмайские праздники. С трибуны поздравлял рабочих как победителей в социалистическом соревновании среди цехов комбината. Энергично выступал. Порой даже с шутками. Его голос гремел по актовому залу, как грохот на ЦПД – за версту, по всей вероятности, был слышан. И сейчас, наверное, не ближе. Вон, даже вороны, галки притихли, разлетелись.
Маша смотрела на большого человека и так же от неловкости, как тётя Фрося внутренне горбилась.
– Ра-бо-та-ли, – передразнил Татарков. – А сколько ведер нарезала картошки?
– Я не считала, Родион Саныч. Некогда было. Работали мы…
На круглом лице Родиона Саныча вдруг обозначилось страдание.
– Фроська, брось врать, а?
– Да ей Богу! Зачем мне врать-то?..
– Нет, вы только посмотрите, что за баба? – вдруг восторгается Татарков, хлопая себя по бедру. – Я ей – стрижено, а она мне – брито! Фроська, у тебя совесть есть? Вы мне что тут, а?.. Ну и ну… Вот народ пошёл, а? Раньше: виноват, Родион Саныч, прости, Родион Саныч – и дело с концом, а теперь?.. Ты ей слово, она тебе десять. – Руки Родиона Саныча по бортам костюма зашли за спину под борта костюма, оголив живот, обтянутый белой сорочкой. – Та-ак. Ты с кем разговариваешь? Нет, ты с кем говоришь, я тебя спрашиваю?! Ты что думаешь, что ты находишься там, – кивает в бок в сторону колхоза, – у Кульманова? Это вы с ним там можете… – растопыренной пятерней прокрутил возле головы по спирали вверх. – А мне не надо. Поняла? Поняла, я тебя спрашиваю?..
– П-поняла, – Разина беспокойно поправляет без всякой нужды волосы под платком. – Вы нам не верите?
– Кому это вам? – теперь Татарков удивляется вполне искренне. – Тебе, что ли? Ну, ты даёшь, Фроська! Ха!.. Вы поглядите на неё!.. Да ты кто такая? Нет, ты кто такая, чтоб я тебе верил?..