– От тебя ничего невозможно скрыть, – набравшись смелости, хмыкнул он в ответ.
Повели друг друга к кровати. На ней был серый корсет и высокие, похожие на рыбацкие, сапоги. Трусики-танго тоже серые, но чтобы разглядеть их, надо было раздвинуть ягодицы.
Папа, отупело ухмыляясь, открыл тревожный чемоданчик. Но она предпочла классику.
***
Первые тысячу раз меня смущала та минута, когда папе нужно было раздеться, показать свой причиндал, и деловито пристроиться. Пустая и жидкая прелюдия. Как правило, это происходило в молчании, сопении – под тихий фон зарабатывающих на жизнь порно-актеров.
Двое незнакомцев сошлись в укромном уголке для спаривания – и ничего личного. И ничего зазорного.
На первую свою женщину он лег сверху, как подстреленный конь. Она чуть приподнялась и раздвинула ноги. К счастью, некоторым вещам самки все же научились по видео-учебникам. Ведь раньше, когда активничал Андрей II Валух, девицы валялись подобно бревнам, и подобраться к ним было весьма затруднительно.
Она закрыла глаза и отвернула голову. На ее лице было стандартное выражение болезненного терпения, жертвенности. Простонав, папа впустил в нее коктейль головастиков. Тело обмякло, мышцы расслабилось, легкая испарина покрыла лоб и спину. Он свалился на постель, тяжело вздыхая, как раненый буйвол.
Пыхтел он на ней, понятное дело, сущие пустяки. Что называется – для галочки. Позы потом он всегда старался выбирать сам, потому что, во-первых, тут существовали свои нюансы с эрекцией, а во-вторых – у каждой самки свой лучший ракурс.
Несколько минут после оргазма папа опустошен и выпотрошен. Почти как вы, тушки. С него вышло около четырех с половиной миллилитров спермы, но это приводит к такой расслабленности, будто выкачали литр крови. После секса ему всегда хотелось скрыться, побыть наедине. Самки его раздражали и выводили из мягкого состояния посторгазмовой потерянности. Не хотелось ни обниматься, ни целоваться, ни шептать ласковые слова.
Но с той женщиной он дал маху. Ее внимание, обходительность, показная заинтересованность, его желторотость, ее подкупающая улыбка и красота – вот что сбило с толку. Он повернулся к ней, протянул руку, то ли чтобы погладить, то ли чтобы ухватить голову для поцелуя. Но увидел ее лицо.
Это лицо вдруг превратилось в отвратительную маску. Маску, на которой читалось отвращение. От нее веяло морозным холодом, будто от громадной рыбины.
***
И до меня тогда стало потихоньку доходить. Он был противен. Он возомнил себя властелином, а на самом деле находился на птичьих правах взнузданного жеребца.
По сути – он был насильником. Маньяком. Одобренным и терпимым из-за суровых внешних обстоятельств. Но женщин удручало, что он один, а потому и ничей. Общественный, бахвальный осеменитель.
Он вскочил с кровати и побежал в ванную. Я видел, как его щеки горели от стыда.
Маленький мнительный мальчик, вот кем был мой папа. И мне стало невероятно обидно. Аж слезы наворачивались.
Отвергли. Нагло использовали и бросили.
Когда папа показался – та барышня уже оделась. С безучастным равнодушием листала журнал. Искоса глянула на нас, как на грязных и вонючих кабанов.
Мрачно сказала:
– Было классно. Я даже зевнуть не успела. Дверь вон там.
***
И это далеко не единичный случай.
Теперь вы понимаете, почему я не виню папу. Он пребывал в раздрае с самим собой. Да, он кушал самую вкусную и полезную еду. Ездил на самых крутых машинах. Жил на собственном острове, в просторном и комфортном особняке. Ни в чем и нигде ему не было отказа. Благодаря стараниям женщин его жизнь превратилась а беззаботное бытие откормленного кошака.
Но именно это его и не устраивало. По негласному уговору он враждовал с женщинами, с теми, кто превратил его жизнь в выхолощенный рай. Кто лишил его всех проблем и забот, даже мелких бытовых, учитывая, что за ним чуть ли не бегали с подтирочной бумагой.
И тем самым, пожалуй, лишив возможности быть мужчиной – возможности проявить себя, как мужчина.
Он грызся с женщинами, как тасманский дьявол. То ли побочное влияние кометы, то ли поведение предыдущего самца, деда, ставшее поперек горла, – но женщины в свою очередь не особо стремились к компромиссам. Не сглаживали углы, не замалчивали, а предпочитали отвечать на конфликт. Движение лесбиянок, которое, к слову, было все же ожидаемым и неизбежным процессом, не набрало бы обороты в столь короткое время – если б отец не приложил к этому руку.
По словам Иены, мужчине плохо, когда все хорошо. Он расслабляет булки, вылезает на голову, когда его лелеешь и потакаешь всем его прихотям. Иногда мужчине жизненно необходима взбучка, иначе он сам придумает проблему и будет ее развивать до вселенских масштабов.
***
И теперь, надеюсь, вы понимаете, что я имел в виду, когда писал в самом начале – достойного мужчину найти сегодня невозможно.
Без ложной скромности и не для того, чтобы поныть и пожаловаться, я и вправду так считаю. Все, что от меня требовалось – быть мужчиной. Вести себя, как полагается мужчине. И это означало, что не только не вести себя, как отец. А гораздо большее.
Я не справился. Не осилил груз. Этой навалившей ответственности оказалось достаточно, чтобы я облажался. Непосильная соломинка, которая переломала верблюду хребет.
А затем в моей жизни появились две женщины. Мама и Иена. Тогда все и пошло окончательно наперекосяк.
Но об этом позже. Вот в чем, так в интригах я силен.
Розовая тетрадь
Часть одиннадцатая. Тонкий филей
***
Ни одно массовое мероприятие среди мужчин не было так горячо любимо, как война. Вот где просыпались поистине дремучие инстинкты. На войне, вследствие искусственного отбора, своего рода кровавого турнира, определялось, кто из самцов сильнее, умнее, ловчее и храбрее. А зачастую – просто везучей.
Победитель получал ресурсы проигравшего, а проигравший, как правило, превращался в удобрение для почвы.
Война – это обратная сторона мужской дружбы.
***
Главное правило войны – как можно скорее и эффективней начинить вражеского самца умертвляющими приспособлениями. Образно говоря – оплодотворить смертью. О взрыве хризантемы или прочих извращенных штучках и речи не шло.
На войне самцы называли себя солдатами. Каждый солдат – потенциально на сносях. Но семенем выступали не хвостатые клетки, а маленькие металлические шарики. Пули. Вонзаясь с огромной скоростью в тело, эта металлическая сперма превращала противника в роженицу мужским плодом. Со всеми кроваво вытекающими последствиями.
На заре человечества первым оружием самцов был кулак. Поскольку наследственность отягощала всех по-разному, то и кулаки вырастали разные. Обладателю мелких, немощных кулачков приходилось выдумывать что-нибудь посерьезней, как-то исхитряться, ибо стать удобрением ни у кого не было в почете. Кроме японцев-камикадзе, само собой.
Гонка вооружения могла тянуться бесконечно. Меряться, у кого длиннее или толще – так по-мужски. Но внезапно нагрянувшая Великая Бабуинизация внесла свои коррективы, уровняв всех подчистую.
Количество штуковин для войны было невероятно большим. Например, деда лишили головы с помощью охотничьего ружья. Это продолговатая трубка, с которой под действием удара газов, вылетает кучка маленького железного семени. И поражает она весьма болезненно.
В этом и суть войны, туши. Болезненно обрюхатить железом как можно большее количество мужиков. А потом завладеть их пожитками. Любую войны частенько подстегивала старая добрая жажда обладания.
Ох и забавы были раньше.
***
Кстати, Иена утверждает, что в основе любого оружия заключен фаллический символ. У нас на роду написана потребность что-то в кого-то вонзать. А вот что – зависело от испытываемых чувств. Это еще раз подтверждает, как мы зациклены на своем мутаторе. Считаем его венцом творения.