– Нет, с той, – без особого энтузиазма отзывается она, даже не взглянув на меня.
Пропускаю выезжающую развалюху, водитель которой чуть не свернул шею, меня разглядывая, и иду в сторону нужного мне подъезда. На моё счастье дверь открыта нараспашку. Кто-то заботливо подложил снизу большой камень.
Стою, не решаясь зайти. Оттягиваю момент, ясное дело. Но верно говорят: перед смертью не надышишься.
– Чего встала как на показе монделей? – та самая бабуленция отодвигает меня в сторону своей морщинистой рукой.
Честное слово, будто обойти не могла! Терпеть не могу, когда ко мне прикасаются незнакомые люди.
– Ну, чего, заплутала, чё ль? – спрашивает, тяжело дыша.
Ковыляет по ступенькам. Встаёт у входа, руки в боки.
– Нет, – недовольно поправляю пиджак.
– Ты из этих чё ль? – прищуривается и внимательно сканирует меня взглядом.
– Из кого из этих? – хмурю брови, вспоминая номер квартиры.
– Дормоедов телевизионных. Журналюг треклятых, – зло поясняет она.
– С чего вы взяли? – удивлённо моргаю ресницами.
– Повадились сюда всякие, нтв, хрен тв. Сенсацию им подавай! Нет бы у нас, пенсионеров интервью взять. Ух, я бы поведала им о своей сладкой жизни!
В этот же момент где-то совсем рядом об асфальт разбивается бутылка. Прилетела сверху. Очевидно кому-то тяжело дойти до мусорки.
Звездец, товарищи… Спасибо, что не по хребту.
– Колька! – орёт сиреной карга, напугав меня до смерти. – Руки оторву скотине! Иди собирай стекло сейчас же!
– Пошла ты, Петровна, это не я! – слышится насмешливое в ответ.
– Ух, паразит! Весь двор загадил! Ой, а штаны-то подшить тебе надобно, девочка! Всю грязищу ими собрала, – качает головой. – По асфальту шаровары твои мотыляются, это ж не дело! Я как бывшая швея тебе говорю.
– Так и должно быть, – закатываю глаза. – Дайте пройти.
Не могу уже держать тяжёлый пакет на весу. Пальцы затекли до боли.
Старуха, прихрамывая, отползает в сторону и молча сверлит меня взглядом. Захожу в обшарпанный подъезд и тут же морщу нос. Запах оставляет желать лучшего. Да и внешний вид дома изнутри ничем не краше того, что снаружи. Обшарпанная краска, надписи, окурки. Стараясь не придавать значения тому, что вижу и чувствую, поднимаюсь на второй этаж. Здесь-то и находится заветная табличка с цифрой 7.Моя любимая цифра, кстати.
Рука тянется к звонку, но в последний момент я её отдёргиваю.
Замираю. Сердце начинает стучать как бешеное, и волнение вдруг накатывает с такой силой, что я не могу ровно дышать. Жадно глотаю ртом затхлый воздух подъезда, но в горле ком, а грудь будто тисками сдавило.
Отхожу к перилам и пытаюсь взять себя в руки.
Не сбегать ведь в последний момент? Это так по-детски трусливо…
Просто позвони в эту дверь, Арин. И будь, что будет.
Мои мытарства прерывает всё та же докучливая пенсионерка.
– К Громовым, что ли? – интересуется она громко.
– Да.
– Ну точно мышь телевизионная! – кивает головой она, будто соглашаясь со своими словами. – Вам лишь бы поехидствовать, а у парня горе вон!
– Говорю же нет! Не журналист я! – повышаю голос. – Навестить его пришла.
– Навестить… – она опять прищуривается. – А там че?
– Соки, фрукты, – отвечаю на автомате, и та, представьте себе, бесцеремонно заглядывает в пакет.
Как бы смешно не звучало, но эта старушенция немного приводит меня в чувство.
– Да что вы себе позволяете! – дёргаю бумажный пакет в сторону, зло щёлкая зубами от негодования.
– Ладно… щас.
Она хромым шагом ползёт до двери Громовых и начинает со всей дури по ней тарабанить.
– Галка, открывай, это я Петровна, – орёт на весь дом как полоумная. – Гааааль!
Ненормальная…
Когда слышу, как проворачивается замок, судорожно сглатываю.
– Ну чего вы, Антонина Петровна, так кричите, Максим спит, – спешит утихомирить шумную соседку выглянувшая из-за двери женщина.
– Тут пришла к вам барышня, – кивает в мою сторону. – Стоит мнётся. Уверяет, что не журналюга.
Женщина открывает дверь чуть пошире и выходит на лестничную клетку.
– Вы кто? – глядит на меня устало, расправляя простой хлопковый халат.
Этот вопрос заставляет меня оцепенеть. Смотрю в лицо женщине, судя по всему, приходящейся Максиму матерью, и не знаю, что ответить. Будто язык к нёбу прирос.
– Девица в шоке от местного контингента. Видала, Галь, глазища какие испуганные!
– Меня зовут Арина, – наконец, снова обретаю голос. – Хотела просто проведать… Максима. Учились вместе в институте.
Как там? Ложь во благо? В моём случае просто способ попасть в эту квартиру.
– Мы тут собрали кое-что с одногруппниками, – приподнимаю вверх пухлый пакет. – Можно увидеться с ним?
Седовласая женщина растерянно топчется на месте.
– Даже не знаю, – произносит с сомнением. – Максим в последнее время не очень настроен на общение.
– Оно и надо думать, – вставляет свои пять копеек Антонина Петровна, качая головой.
– Да и спит он сейчас… Может, в другой раз придёте? – робко предлагает она.
Нет. Второй раз сюда я не приеду. Понимаю это совершенно точно.
– Я приехала с другого конца Москвы. Подожду здесь, пока он проснётся, – жму плечом, театрально при этом вздыхая. – Если вы не против.
Присесть бы ещё на ступеньки, чтобы надавить на жалость, но не хочется пачкать костюм. Краем глаза отслеживаю реакцию. Вижу, что женщине неудобно. Что-то подсказывает мне: она – человек простой, добродушный.
– Гал, ну че ты, в самом деле, впусти девчонку, пока её черти из двенадцатой не заприметили.
Прямо и не ожидала заиметь в лице этой ворчливой карги группу поддержки.
– Нет, здесь и правда не стоит вам сидеть. Идёмте на кухню, – говорит мать Максима, встрепенувшись.
Я через силу улыбаюсь и на негнущихся ногах направляюсь в сторону квартиры. А когда дверь за моей спиной закрывается, понимаю – всё, обратного хода нет…
Глава 17 Арина
Я стою на пороге чужой квартиры и пытаюсь сообразить, как вести себя дальше. Попасть-то я сюда попала, но это же ведь пол беды. Самое страшное – однозначно впереди.
– Сейчас дам Вам тапочки, – мать Громова начинает суетиться.
Наклоняется и открывает тумбочку, на которой покоится красный стационарный телефон, коих я не видела, наверное, с детства.
– Спасибо, – благодарю я женщину, нехотя снимая лабутены.
Мои брови ползут вверх. Соломенные топтуны с изображением подсолнухов изрядно меня веселят.
Ну хоть новые. В сочетании с моим красным классическим костюмом – колхоз полный, конечно. Однако, сейчас совершенно точно есть вещи поважнее, чем мой внешний вид.
– Проходите на кухню, Арин, – тихо приглашает меня она.
Пока иду следом, не без интереса разглядываю квартиру. Маленькую, тесную. Это сразу бросается в глаза. Узкий коридор ведёт нас в такую же крошечную кухню, располагающуюся прямо напротив.
Да здесь ведь реально не развернуться!
Большую часть помещения занимает кухонный уголок и стол. Мебель вроде относительно новая, но явно дешёвенькая. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, подобрана со вкусом.
Рассматриваю нехитрый стандартный набор: холодильник, мойка, плита, кое-что из техники. На вешалке – махровые полотенца нежно-голубого цвета, кухонный инвентарь висит «ложечка к ложечке». Простая кипельно белая тюль колышется от дуновения лёгкого ветерка, а на подоконнике вовсю пышно цветёт «женское счастье».
Куда не глянь, повсюду царит идеальный порядок. Вон даже люстра сверкает так, словно её начистили прямо перед моим приходом.
В целом, на мой взгляд, здесь довольно светло и уютно. Но размеры откровенно поражают. Боюсь даже предположить квадратуру.
– У вас… очень мило, Галина… простите, не знаю вашего отчества, – решаю первой начать разговор.
– Галина Юрьевна. Спасибо, – улыбка трогает тонкие губы. – Максим не так давно закончил здесь ремонт. Я… очень долго мечтала о такой кухне.
Она заботливо протирает губкой и без того чистую плиту, а потом таким восхищённым взглядом окидывает эту комнатушку, что становится несколько не по себе.
Мне кажется, или её глаза подозрительно заблестели? Вот ведь каким мелочам умеют радоваться люди...
Очень кстати вспоминается моё нытьё на тему «недостаточно широкой гардеробной» в апартаментах Москва-Сити. Место жительства моих шмоток раза в три больше, чем эта кухня.
– Ох, что ж это я! Ни кофе, ни чай Вам не предложила. Вот ведь горе-хозяйка! – причитает, доставая с полки причудливый пузатый сервиз с китайскими символами.
– Не стоит, благодарю.
– Ну уж нет, всё равно будем ждать, а за чашечкой имбирного чая время пролетит незаметно, – набирает воду в чайник и ставит его на плиту. – Ночью сын почти не спал, а тут укол поставили, так он и задремал. Вы присаживайтесь, Ариночка, не стойте на пороге.
Оставляю пакет справа от входа. Занимаю краешек дивана, ставлю сумку рядом с собой и складываю пальцы в замок. В спину будто кол осиновый вогнали. Потому что каждую минуту я со страхом ожидаю того самого момента, когда проснётся Громов.
– Вы бы на углу не сидели, – качает головой. – Дурная примета. Говорят, что девушке потом сложно выйти замуж.
– Глупости, – скептически улыбаюсь я. – В приметы я не верю, да и к тому же, у меня свадьба осенью. Так что мне это не грозит.
– Поздравляю, – колдуя у плиты, отзывается она. – Сейчас я вас угощу. Буквально только что приготовила яблочный пирог и ватрушки.
Собираюсь вежливо отказаться, сославшись на диету, но в нос внезапно ударяет чудесный запах свежей выпечки. И этот аромат вынуждает меня закрыть рот. Есть я может и не стану, но отказать себе в том, чтобы порадовать обоняние, не могу.
– Так вы с Максимом вместе учились? – интересуется она, поднимая свистящий чайник.
Я несколько секунд соображаю, что к чему. Уже и забыла, какую чушь выдала, стоя там, на лестничной клетке.
– Как… он себя чувствует? – игнорируя её вопрос, спрашиваю я.
Разглядываю замысловато скрученные ватрушки, красующиеся на тарелке.
– Ох, – она ставит передо мной чашку с дымящимся имбирным чаем и присаживается на стул. – Да как, Ариночка…
В этот момент мне очень хочется услышать положительный ответ, который позволит вздохнуть свободно и избавиться от оков тяжкого чувства вины.
– Он сильно пострадал в результате ДТП? Идёт на поправку? – задаю вопросы пулемётной очередью.
Галина Юрьевна по-прежнему молчит, и я, глядя на её взволнованное лицо, начинаю нервничать всё больше.
– Сейчас с ним уже всё в порядке, верно? – и голос всё-таки предательски дрогнул.
Женщина тяжко вздыхает. Достаёт из кармана халата хлопковый носовой платок.
– Как вспомню ту ночь, – шмыгает носом, и её руки вдруг начинают трястись. – Чуть не умерла, когда мне позвонили из больницы и сказали, что Максима… сбили на пешеходном переходе…
В груди неприятно колет. Только сейчас, сидя напротив замечаю, как проступили на бледной, сухой коже заломы глубоких морщин. Мать Громова выглядит гораздо старше, чем мне сперва показалось. Худая, измождённая, уставшая...
– Увидела его после реанимации… Поломаный весь, едва живой, – плачет она, с трудом сдерживая рыдания.
Я встаю и в один шаг добираюсь до раковины. На автомате открываю шкафчик, дрожащими пальцами откручиваю кран. Левой рукой смахиваю испарину, выступившую на лбу не то от духоты, не то от волнения.
Ставлю перед Галиной Юрьевной стакан с холодной водой и, продолжаю стоять рядом. Молча рассматриваю тонкий профиль, очерченный завитушками тонких, седых волос.
– Мужа потеряла, а если бы вдруг и сына… Не пережила бы, – рваный выдох, судорожный всхлип.
Опустив голову, сверлю невидящим взглядом чёртовы подсолнухи и чувствую, как внутри медленно поднимается всё то, что я так упорно в себе подавляла…
Имбирный чай мы пьём в полной тишине. Галина Юрьевна постепенно успокаивается. Смотрит в одну точку, и то и дело вздыхает. Тихонько. Горестно и тяжело.
Я же чувствую себя настолько неловко, что впору провалиться под землю. Лишь бы только исчезнуть из этой квартиры.
– Как вы с ребятами узнали про аварию?
Застываю с вымытой чашкой в руке, но тушуюсь всего секунду. Закрываю кран, ставлю перевёрнутую чашку на полотенце.
– Газета, – выдаю первое, что приходит в голову. – Не так давно вышла статья.
– Да-да, точно, – приговаривает она тихо. – Оленька приносила. Лучше б Максим не читал её… Итак тяжко бедному, а тут на больную мозоль наступили.
– Это вы про олимпиаду? – догадываюсь я.
– Ой, про неё, – снова вздыхает. – Столько лет мечтал попасть в сборную… Ему разве объяснишь сейчас, что это не главное.
– Не главное, – соглашаюсь я.
Подхожу к окну. Оно выходит во внутренний двор. Отсюда хорошо видно ту самую арку, в которой я встретила изрядно напугавшего меня пропоицу.
– Ваша соседка сказала, что сюда приезжают журналисты…
– Да, с недавних пор зачастили, – рассказывает она. – Подробности им подавай. Кто сбил, почему дело не предали огласке.
– И почему? – замираю. Даже дышать перестаю в ожидании её ответа.
– Куда нам связываться с такими людьми…
– Какими такими? – прищурившись, наблюдаю за детьми, играющими на детской площадке, аляпистые конструкции которой смотрятся нелепым ярким пятном на фоне серых, унылых зданий.
– Страшными людьми, Ариночка. Богатыми. Влиятельными, – отзывается она тихо. – Нет правосудия в наши дни, всё решают только деньги.
– Что вы имеете ввиду?
Не знаю, зачем я с таким нездоровым упорством продолжаю развивать эту тему, ведь каждая сказанная ею фраза неприятным чёрным осадком оседает внутри.
– Они могут позволить себе купить всех и всё, – отвечает она задумчиво. – Даже свободу для виновного.
Я через силу сглатываю шершавый комок, вставший в горле. С ужасом осознаю, что от моей решимости не осталось и следа.
Бежать отсюда, не оглядываясь. Вот чего я хочу сейчас. Только бы не слышать всего этого.
– Вон ведь как хитро всё обставили, мол и дочь-то его не причём. Слепая зона там какая-то. И плевать они хотели на то, что жизнь человеку сломали! – возмущается она.
Непроизвольно в защитном жесте обнимаю себя руками. Понимаю, что она просто хочет выговориться, но от этого не легче…
– Страшно-то что? Так ведь и будет его дочь дальше ездить пьяная за рулём, подвергая людей опасности.
– Может, она не была пьяной, – выходит довольно резко, но женщина, кажется, не обращает на это внимания.
– Безнаказанность как она есть, Ариночка.
Хочется кричать, оправдываться. Но я решаю выслушать всё до конца…
– А лечение? – голос предательски плывёт. – Лечение эти люди оплатили?
Кивает и отодвигает пустую чашку.
– Палату отдельную, врачей… организовали быстро. Сама понимаешь, заинтересованы были в том, чтобы Максима с того света вытащить.
Стою и не могу произнести ни слова. Ведь то, что она говорит, в какой-то степени правда. Жалящая, неудобная, неприглядная.
– Виктор этот, её отец, сразу пообещал все расходы по лечению взять на себя. Но Максим строго-настрого запретил брать у них деньги. Уже и адвокат их изворотливый к нему приходил, да только разозлил сына ещё больше.
– Почему вы не воспользовались их предложением? Это ведь глупо, – разворачиваюсь к ней.
– Я сперва сомневалась, но после того, как мне за молчание предложили конверт… а после отказа открыто пригрозили… – переходит на шёпот.
Осекается на полуслове. Боится, что взболтнула лишнего по глупости.
Открыто пригрозили…. Женщине.
Я прекрасно понимала, какими методами действовал Пронин и отец, но отчего-то именно сейчас всё это звучит особенно гадко и страшно.
– Операцию на ноге мы оплатили сбережениями Максима. Штифты, пластины поставили. Да только вот через некоторое время что-то пошло не так. Сына стали беспокоить сильные боли, нога опять отекла и распухла. Врач говорит мол осложнения какие-то и надобно опять ложиться под нож.
Вот значит как… Отец, разумеется, смолчал о том, что Громовы от его помощи отказались. И про осложнения ни слова… Уверял меня, что всё хорошо. Не знает? Или скрывает?
Галина Юрьевна снова плачет, утирая слёзы платком.
Понимаю, что не могу больше здесь находиться. Просто не могу. Слишком тяжело. Меня наша с ней беседа словно наизнанку вывернула.
– Прости, детонька, что я, дура старая, разоткровенничалась, – начинает извиняться она.
– Там продукты, – киваю в сторону бумажного пакета. – Надо в холодильник выложить, пропадёт.
Поднимаю свою сумку и направляюсь к выходу.
– Ой, куда же вы, Ариночка! – Галина Юрьевна семенит следом.
– Мне пора…
– Но как же так, – растерянно наблюдает за тем, как я скидываю тапочки с дурацкими подсолнухами.
Так спешила, что чуть в них не ушла. Идиотка…
– До свиданья, Галина Юрьевна.
– Может, дождались бы уже… – суетливо топчется возле меня она.
– Не могу.
Разворачиваюсь и обхватываю пальцами ручку из холодного металла.
– Мам…
Застываю на месте. Дыхание вмиг перехватывает, а липкий, колючий страх стремительно ползёт вдоль позвоночника к шее. Смыкает невидимые пальцы на моём горле. Душит.
– Ты с кем там? – доносится из-за двери мужской голос.
Не успела... Или…
– Ой, ты проснулся родной?
Скрип дешёвой межкомнатной двери.
Идеальная возможность, чтобы уйти. Этим вечером я услышала достаточно, разве нет?
– Максим, к тебе девочка пришла из института, – слышу, как тараторит в соседней комнате Галина Юрьевна. – Староста группы вроде как.
Какая чушь…
– Я же сказал тебе, что не хочу никого видеть, – недовольно отвечает ей он.
– Максим, ну нельзя так, – она понижает голос. – Неудобно перед девочкой…
Ставлю сумку около допотопного телефонного аппарата и прямо в туфлях отправляюсь туда, где мне точно будут не рады.
Но в конце концов, не ради этого ли я сюда ехала?
Каждый шаг даётся с трудом. Ноги словно в зыбучем песке тонут.
Пульс стремительно учащается. Сердце трепыхается, колотится неистово. Стучит барабанной дробью о рёбра и кажется вот-вот выпрыгнет из груди.
Зажмуриваюсь, ощущая как дрожат от волнения даже ресницы. Приоткрываю дверь шире. Захожу.
Паника к этому моменту пробирается в каждую клеточку моего тела.
Запах больницы. Слова Галины Юрьевны фоном. Окидываю взглядом небольшую комнату. Многочисленные кубки. Медали. Какие-то грамоты. Фотографии в рамках, и все они так или иначе связаны с Его спортивной карьерой.
Маленький мальчик у бассейна. Подросток, с улыбкой демонстрирующий награду. Рядом мужчина. Рука на плече в знак поддержки. Отец?
– А вот и наша гостья…
Поворачиваю голову влево.
Галина Юрьевна хлопочет у постели, взбивая подушку. Отходит.
– Однокурсники помнят о тебе, хотят поддержать.
Весь этот месяц мне казалось, что нет ничего страшнее, чем явиться к человеку, которого ты едва не лишил жизни.
Что ж, я ошибалась… Посмотреть этому человеку в глаза. Вот где истинное испытание.
Тот самый парень. Всего один взгляд. И да, он прекрасно понимает: никакая я не однокурсница. Сперва на его лице отражается недоумение. Ему на смену приходит удивление, но затем… не знаю как, но он будто вдруг понимает.… Понимает, кто стоит перед ним. Даже учитывая тот факт, что прежде мы не встречались.
– Ребята гостинцы тебе передали, – его мать с улыбкой на лице продолжает нести выдуманный мной же бред. – Ты хоть спасибо скажи, приятно ведь как!
Несколько долгих секунд мы смотрим друг другу прямо в глаза. Даже не могу передать, что чувствую. По ощущениям всё это время на мои внутренности будто серную кислоту льют.
Громов медленно склоняет голову чуть влево.
– Ей? Спасибо? – переспрашивает мрачно, забивая тем самым гвозди в моём гробу.
Очевидно, что и мать начинает замечать то искряще опасное напряжение, что повисло между нами. Она переводит потерянный взгляд с меня на него. Обратно.
Лёгкие сдавило, и в глотке будто крошево из осколков, но я всё же нахожу в себе силы на то, чтобы произнести эти страшные слова.
– Здравствуй, Максим, – разрезает звенящую тишину мой голос.
Он в ответ молчит. Лишь вскидывает бровь и продолжает сверлить меня тяжёлым взглядом.
– Галина Юрьевна…
Пауза. В попытке успокоиться непроизвольно делаю судорожный рваный вдох. Зрительный контакт с Громовым не разрываю, даже в тот момент, когда горячий стыд заливает щёки, а острое чувство вины сотнями иголочек пронзает тело.
– Меня зовут Арина Барских. Это я сбила вашего сына…
Глава 18 Максим
Даже в страшном сне я никогда не видел себя в инвалидной коляске. И ни разу за свои двадцать шесть лет не думал о том, что однажды в ней окажусь. Вот уж чего представить не мог совсем, так это то, что домой я отправлюсь именно так.
Ощущение собственной беспомощности – отвратительное чувство. Принимать некоторые вещи морально тяжело. Понимать, что ты даже не в состоянии самостоятельно добраться до машины. Видеть с какой жалостью смотрят на тебя твои близкие и друзья. Осознавать, что в твоей жизни одним моментом всё изменилось.
Это ли не кошмар наяву? Да, можно конечно слепо утешать себя тем, что вообще жив остался после такого ДТП, но, честно говоря, помогает это слабо. Мысли всё равно крутятся совершенно в другой плоскости. Ведь вместо того, чтобы отлёживаться в больнице и собирать себя по частям, я должен бы сейчас собирать сумку и настраиваться на олимпиаду.
Но жизнь порой вносит свои коррективы…
– Давай за меня держись, Макс, – Лёха ловко закидывает мою руку себе на плечо, и я, сжав челюсти, поднимаюсь с этой чудовищной железной конструкции.
С глаз долой бы её…
Ощущения в теле самые что ни на есть дерьмовые. Голова кружится. Под рёбрами до сих пор ноет, болит спина, с ногой – вообще ад. Несколько дней назад мне сделали операцию – погружной интрамедуллярный остеосинтез. Вроде так называется. Проще говоря, сопоставили костные отломки и зафиксировали их на весь период сращивания. Теперь там внутри металлические штифты и винты.
Железный человек, твою мать.
– Осторожнее, Лёш, – взволнованно просит сестра.
Хорошо хоть мать уговорили остаться дома. Иначе охов, вздохов и слёз было бы не избежать.
– Оппа, отлично, – комментирует друг, когда мне всё-таки удаётся кое-как сесть в его автомобиль.
Надеюсь, эта колымага не развалится где-нибудь по дороге. Старая тойота не раз подводила Бондарева в самое неподходящее для этого время.
– Уже сюда бежит, коза. Поехали! – оповещает нас Женька, громко хлопая пассажирской дверью.
Поворачиваю голову и замечаю знакомую женщину в нелепом розовом платье. Она стоит, уперев руки в бока, с досадой смотрит нам вслед и, судя по часто вздымающейся груди, пытается отдышаться. Реально спешила нас догнать, но не успела.
Эта дамочка работает на какой-то телеканал. Репортёрша. Вчера пыталась добраться до моей палаты с целью взять интервью. Её разумеется не пустили. И не только потому что я был против. Дело в том, что у моей палаты двадцать четыре на семь посменно дежурили люди Виктора Барских, папаши той умалишённой, которая меня сбила. Нетрудно догадаться зачем так усиленно охранялся мой покой. Адвокат Барских не раз говорил о том, что привлекать внимание общественности к этому делу не стоит. Зря распинался, каждый раз придумывая всё новые аргументы. Контактировать с представителями СМИ в мои планы не входило. Я не из тех, кому охота направо и налево вещать о собственной драме. Так себе хайп, если честно. Понимаю, что рано или поздно пресса всё равно узнает о моей ситуации, но форсировать события не хочу. Мне сейчас точно не до этого.
– Ну ты как?
– Жень, хватит задавать один и тот же вопрос каждые пять минут, – прошу я, пытаясь принять ту позу, при которой перестанет болеть хоть что-нибудь.
Всё-таки зря я сегодня отказался от обеденной дозы обезболивающего. Чересчур в себя поверил…
– Я же переживаю, братиш, – произносит она тихо.
– А где Оля? – интересуюсь, глядя в окно.
Погода, как назло, отличная. На небе ни единого облака, солнце повсюду раскинуло свои лучи. И жители Текстильщиков, изнывая от духоты и жара, спешат укрыться в тени зелёных деревьев.
Автомобиль немного подпрыгивает на кочке, и у меня из глаз аж искры летят. Быстрее бы уже оказаться дома. Казалось бы, простая поездка на машине, а сколько доставляет неудобств.
– Сейчас заберём её. Она уже должна быть на остановке, – отвечает сестра, доставая из сумки телефон. – Могла бы и отпроситься, между прочим, – бормочет себе под нос, но я всё равно слышу.