Я переболел пневмонией, и мама посоветовала потребовать в студенческом профсоюзе какую-нибудь путёвку. Там действительно оставалась последняя путёвка в санаторий на озере Лётцы в Витебской области. К тому же, по смешной цене – всего 10% от полной стоимости.
Санаторий изначально воспринимался мной как сборище пенсионеров, и ничего особенного от поездки я не ждал. Моим соседом по комнате оказался забавный дядька-провинциал, древесных дел мастер. Когда он увидел, что я много рисую в тетрадке, у него, во-первых, произошёл разрыв шаблона представлений о столичной молодёжи, а во-вторых, он попросил нарисовать несколько проектов деревянных беседок, которые обязался воплотить.
Единственной целью пребывания в санатории для дядьки (и как выяснилось, для многих отдыхающих обоих полов) был секс. Он довольно быстро нашёл себе подругу, и мне периодически приходилось ночевать на диване в коридоре.
Люди в санатории вообще удивительно быстро находили друг друга. Любовники – любовников, собутыльники – собутыльников. Одиночки на глазах выстраивались парочками, группировками, а группировки порой враждовали. Будто каждый видел здесь крохотный островок свободы посреди океана житейской обусловленности и стремился использовать этот шанс, как умел. Осуществить то, что в повседневности просто невозможно.
Пример соседа по комнате меня вдохновил. Да и сам он всё время агитировал: зачем сидеть и рисовать, когда вокруг столько красивых женщин? Я стал общаться с пухленькой девушкой, с которой мы вместе приехали и сидели в столовой за одним столом. Мы гуляли после обеда, беседовали. Но у нас не было общих интересов (а интересовали меня тогда только игры, секс, наркотики и хеви-метал). К тому же за кошачьей благодушностью девушки чувствовалось плохо-скрываемое стремление найти мужика. Вернее – мужа. А мне хотелось чего-то гораздо более простого, ветреного и мимолётного.
В общем, первое время я просто ходил на лечебные процедуры, гулял по лесу, купался и рисовал. Всё изменилось, когда общение с одной женщиной во время экскурсии по Полоцку привело меня к знакомству с безбашенным пареньком из Витебска, который сразу же сделался моим лучшим другом. Проводником в жизнь, полную приключений. Хотя он был существенно младше меня, мы стали вместе выпивать, лазить в чужие корпуса, ходить на дискотеки в соседний лагерь, знакомиться с девушками, кататься на катамаране… Он был в восторге от тяжёлой музыки в моём кассетном плеере. Вскоре к нам присоединился интеллигентный парень из Полоцка, который всё время сидел в телефоне, проклинал лагерь и мечтал вернуться «домой к компу».
Мы дико отжигали на дискотеках «кому за 50» под любую музыку, аккумулируя вокруг себя всех молодых людей санатория. А однажды девушка из соседнего корпуса одолжила мне на день магнитофон, который читал CD. И я прокрутил в окно на полной громкости два диска «тяжелека» – «Slipknot» и «Slayer», которые, как сперва казалось, бессмысленно привёз в санаторий. На следующее утро мужики, «соображавшие на троих» перед нашим корпусом восторженно кричали мне вслед:
– Студент, вруби метал! Душа просит железа! – а день спустя просто угостили водкой.
После феерического празднования Купальской ночи, ночного купания под грозой и ночёвки в женском корпусе (правда, безрезультатной) мы сфотографировались на фоне поваленных ураганом деревьев, и парень из Витебска уехал. Как и мой сосед по комнате.
Я пригласил к себе парня из Полоцка с девушкой, появление которой придало осмысленность его тоскливо-бескомпьютерному пребыванию в санатории, щедро угостил их пивом, дал послушать благодатный альбом «Snap!» «Welcome to Tomorrow» (тот самый, что когда-то купил в ларьке просто из-за обложки), в общем – создал приятную расслабляющую атмосферу. Мы долго предавались спокойным беседам (парень из Витебска успел утомить нас всех своей навязчивой гиперактивностью) и легли спать втроём, довольные, как коты. Не смотря на всеобщее доверие и негу, секса не получилось – у барышни на этот счёт был жёсткий «пунктик». И мы просто уютно уснули.
Домой я возвращался в одном вагоне с пухлой девушкой, которая проявляла ко мне интерес вначале. Мы практически не разговаривали. Каждый радостно вёз с отдыха то, за чем ехал. Я – свой опыт, а она – знакомство со своим будущим мужем.
Любовь и вещества
За время поисков «второй половинки» я основательно запутался в своих чувствах. Чего я на самом деле ищу? Кто мне вообще нужен?
У нас состоялся откровенный диалог на эту тему с бывший форумчанином, отличавшимся, как и я, оригинальным взглядом на вещи. Он советовал мне не тратить силы на поиск «по параметрам» и только ради секса, а искать одну-единственную, действительно Свою.
– Но как я узнаю её? – недоумевал я.
– По улыбке ?, – ответил он.
И этот ответ тронул меня до глубины души.
Темы любви, отношений, разницы между любовью и влюблённостью, которые раньше казались мне уделом малолетних дурочек, витающих в облаках, теперь стали занимать меня самого. Однажды по пьяни, стоя на остановке общественного транспорта, я спонтанно сформулировал вслух для себя и своего одногруппника Д. «измерение» любви так: «Вот смотри: кому-то хватает любви только на самого себя. Кому-то на двоих. Кто-то может любить семью или, там, целый коллектив. А кто-то – государство, Землю или даже всю Вселенную». Научной ясности такое объяснение не вносило, но мне казалось тогда, что оно даёт некое интуитивное понимание.
Я вообще любил по дороге из института порассуждать вслух о том, как божественна женщина – ведь она способна дать новую жизнь, а это самый эпичный акт творения, превзойти который не дано ни одному мужчине. А главной целью в отношениях для себя лично я считал возможность поделиться с кем-то нежностью. Ведь вся моя напускная брутальность и сюрреалистичность по большому счёту были нужны как защита от непонятного и жестокого мира. В то время как под этой защитной оболочкой накапливалось огромное количество душевного тепла и нежной сексуальности, которыми так хотелось поделиться с понимающей партнёршей. Такой, которая приняла бы их с благодарностью.
Я много думал, сопоставлял факты и зарабатывал себе комплекс неполноценности:
– Мне уже далеко за восемнадцать, я не урод, да и член у меня нормальных размеров; я нравлюсь некоторым девушкам, но у меня на них не встаёт, и я всё ещё девственник – что со мной, чёрт побери, не так?
Впрочем, бывают же люди, которым просто не суждено вести половую и вообще «мирскую» жизнь. Их предназначение – быть аскетами, учёными, духовными служителями, провидцами, шаманами… Может я – один из этих «духовных «людей?
Эти размышления подтолкнули меня к изучению психологии и философии, которые, к моему счастью, оказались так же включены в университетскую программу обучения и стали моими любимыми предметами. Я был глубоко благодарен отечественной системе образования за их наличие на нашей «технической» специальности.
Интерес к духовности был неразрывно связан с наркотиками. Понятное дело: духовным людям нужно расширять границы восприятия, чтобы видеть невидимое и познавать неведомое, а делать это проще всего с помощью психоделических веществ.
В то время интернет наполняли доказательства безвредности большинства галлюциногенов, особенно в сравнении с алкоголем. К тому же появилось понятие «психонавт» – тот, кто исследует душу, свой внутренний мир, при помощи психотропных препаратов. Это значительно облагораживало процесс принятия разного рода веществ – приятнее быть в собственных глазах исследователем, чем просто потенциальным торчком.
Внимательно изучив принцип действия различных препаратов и отчёты психонавтов об их употреблении, я составил список безопасных, не вызывающих зависимости веществ, которые хотел испытать на себе. Их воздействие варьировалось от лёгкой эйфории и галлюцинаций до полноценного путешествия в мир мёртвых, ради визита в который буддийские монахи медитируют по восемьдесят лет. По крайней мере, о таком писали в интернете.
Я рассказал о своём списке тому_самому_одногруппнику. Он проникся моим интересом и стал доставать новые виды веществ. Для меня началась эра психонавтики, а проще говоря – регулярного искажения сознания. Под действием веществ ко мне приходило огромное количество «мудрых» мыслей и визуальных образов, которые на трезвую голову оказывались абсолютным бредом. В сочетании с зачастую болезненным «похмельем», это сильно разочаровывало. Но даже бред казался тогда ценным – как способ расшатать забитое родительским воспитанием, школой и программированием сознание скромного девственника. Я видел корень своих проблем в уме, а способ их решения – в безумии. В нём же – источник бесконечного вдохновения.
После ухода с форумов у меня осталось две подруги: Аня и Ева. Первая была ходячим генератором осмысленного бреда и казалась мне абсолютом творческой личности – того самого безумия, к которому я стремился. Со второй происходили по жизни странные и зачастую мрачные мистические вещи. Этому факту я тоже завидовал – ведь со мной ничего такого не случалось, но сама Ева наоборот стремилась вернуться к нормальной жизни.
В гостях у Ани мы подолгу чаёвничали, выдумывая бесконечные сюрреалистические истории и интерпретируя реальные явления самым невероятным образом. Ктулху, внеземные цивилизации, мозговые слизни, теории заговора, кэролловские мотивы, интернет-фольклор, совы и осьминоги сопровождали нас постоянно. Нам было весело, и смех наш практически не смолкал – казалось, что мы смеёмся над всем миром, и он просто тает под натиском бурного потока наших фантазий.
С Евой у нас обычно получались более серьёзные беседы о психологии, наркотиках, мистическом опыте и жизни вообще. Она поступила на психолога и впервые познакомила меня с работами Карла Густава Юнга на тему безумия и бессознательного, которое преподносилось там как колоссальное хранилище скрытого смысла.
Я приблизился к пониманию сути творческого процесса. Творец – это тот, кто заглядывает за грань безумия, но возвращается, чтобы дать людям новое, найденное там. Мне хотелось видеть в этом своё предназначение. Тем более что предпосылки были: я ни разу не терял себя, не растворялся в состоянии какого бы то ни было опьянения и всегда всё помнил. Но как адаптировать найденное «за гранью» к нормальному миру, сделать его понятным и полезным людям? Программирование и компьютерные игры виделись мне вполне адекватными средствами для реализации этой идеи, самыми современными формами искусства. Значит я на верном пути. Или почти на верном, ведь в вузе половина предметов были экономическими, то есть совершенно не интересными.
Отсев и экзистенция
На третьем курсе произошла радикальная чистка – исключили около половины потока. В том числе – самых задорных и живых ребят из нашей группы.
Тот_самый_одногруппник имел возможность реабилитироваться, но забрал документы добровольно – осознал, что выбрал специальность не по душе и что учиться через силу больше не намерен. Я смотрел на его довольное, сияющее как солнечный диск, лицо свободного человека и проклинал себя за то, что мне никогда не хватит смелости вот так вот взглянуть правде в глаза, перестать бояться армии, цепляться за этот заведомо ненужный диплом и красиво уйти. А он живописно рассуждал о своих перспективах: об откосе от военной службы, путешествиях автостопом, вписках у друзей, трудоустройстве с настоящей зарплатой, поступлении на специальность, которая действительно интересна…
Я тоже так хотел! И долго взвешивал все за и против. На одной чаше весов был военкомат, возможно – армия, укоры родителей и пугающая неизвестность свободы. На другой – ещё два с половиной года унылой и объективно вредящей здоровью сушки мозгов в погоне за синей корочкой, и ещё два года не менее унылой работы по распределению, – скорее всего, на захудалом госпредприятии.
Свобода действительно пугала меня – я не умел жить самостоятельно и отвечать за свою жизнь. И вообще с трудом представлял, каково это – ведь я никогда не жил отдельно от родителей, не путешествовал, да и не работал всерьёз. Зато подстраиваться и терпеть уже привык – это у меня получалось хорошо. В конце концов, откос от армии, скромная стипендия, уют знакомой родительской двушки и немного свободного времени для творчества – это не так уж и плохо – худо-бедно можно жить.
И я выбрал потерпеть. Обрекая себя на годы серой монотонной учёбы в коллективе без настоящих друзей. Хотя у меня остался последний товарищ, хороший программист, с которым мы по приколу вели себя как старые маразматики и частенько выпивали. Это кое-как скрашивало институтскую каторгу – грустными красками.
На волне философских настроений и попыток доказать самому себе актуальность занудного обучения, мне стало интересно: а в чём вообще смысл жизни? Что по этому поводу пишут умные люди?
Интернет выдал мне книгу Ошо «Любовь Свобода Одиночество». Я читал её со своего первого мобильника Siemens S55 на лекциях и плакал. Казалось, будто чистые, светлые и правдивые слова Ошо болезненно пробивают мой социальный скафандр, доходя до самых потаённых уголков души. Внутри пробуждалось что-то искреннее, нежное, стремящееся жить, любить и радоваться. А не сидеть полуголодным в плохо-проветриваемой аудитории, неказисто искривляя осанку.
Но надо было терпеть и страдать. Я сам так решил.
Примечательно, что ничего из прочитанного я впоследствии вспомнить не мог – одни эмоции. Да если бы и вспомнил – обсудить это всё равно было не с кем. Разговоры о любви, о чувствах, о смысле жизни были исключены в среде студентов-технарей. Не то чтобы это было чем-то запретным – просто эта часть жизни была никому не интересна.
В сущности, после массового «отсева» нас держали в постоянном напряжении, под страхом лишения стипендии и исключения. Приходилось постоянно думать об учёбе, всё успевать и бояться. Мысли послушно катились по продавленным страхом колеям.
Своеобразной отдушиной были уроки английского, где мы читали и обсуждали «Чайку по имени Джонатан Ливингстон». И кураторские часы, посвящённые актуальным вопросам – куратором нашей группы была как раз преподавательница английского. Однажды на таком «часу», посвящённом вопросам семьи и половой жизни, я осмелился заявить, что секс – лишь начало настоящих отношений. Вызвав насмешки одних и понимающие взгляды других одногруппников и одногруппниц.
Занятия по психологии и философии – бальзам на душу. Зачёт по первой мне поставили «автоматом» за творческое задание – исполнение песенки про психологию в стиле «диджитал хардкор». А на философии меня вместе с одногруппницей-тихоней признали самым продвинутым в группе, хотя я просто продвигал идеи Дани Шеповалова и имел своё мнение по философским вопросам – у большинства его не было вовсе.
На экзамене преподаватель резюмировал мой ответ словами:
– Чувствуется, что знаний у Вас много, только структуры в них нет. Но это ничего – жизнь всё упорядочит.
Я сменил костюм металлиста на старый дедушкин плащ, и это перевоплощение как нельзя точно характеризовало внутренние перемены. Одна часть меня осознавала, что всё идёт по плану, и лучше не рыпаться. Впереди были годы учёбы, которые, как я предчувствовал, пройдут в автоматическом режиме, без особого напряжения, а потом – годы работы по распределению. Неизвестно – кем именно, но в любом случае – всё это к деньгам. А потом с деньгами можно делать что угодно. Таким образом я перенёс значительную часть себя в далёкое будущее, а в настоящем осталась только тень, действующая на автомате. С другой стороны, ощущение чуждости, неправильности и бесперспективности происходящего, и того, что я не нахожу в себе силы как-либо изменить свою жизнь, прямо сейчас повернуть её в более свободное и экологичное русло, приводили к разного рода саморазрушительным действиям.
Я планомерно гробил своё здоровье. Не высыпался, ел и пил всё подряд, употреблял вещества, иногда связывался с сомнительными компаниями. Записался на физкультуру в тренажёрный зал, где отсутствовал контроль, и можно было спокойно филонить, общаясь с приятелем или слушая плеер. Всё это дополнило обычный студенческий стресс от бесконечных скучных лекций, лаб, курсовых, зачётов, пересдач… Осанка ухудшалась, а моё лицо и спину обильно покрывали жирные воспалённые прыщи.
Я впервые серьёзно задумался о том, как устроена жизнь. Мир казался паршивым местом, обречённым на деградацию, а жизнь – сплошным страданием, с «жалкими конфетками минутных наслаждений, что нейтрализуют горечь несбывшихся надежд». Делать этот мир лучше, заводить семью и детей, обрекая их на существование в нём, казалось предательством по отношению к потомству.
Мне расхотелось общаться с кем-либо, потому что единственным по-настоящему интересным вопросом, который я хотел задать каждому, был: «На хрена вы живёте»? Но задавать его было не принято, а если отвечать – то только шутками и туманными афоризмами. Впрочем, у меня всё равно не хватало на это смелости.