– Моя мама говорила, что ошибки нужно исправлять или так и останешься двоечником.
Иван Васильевич молчал. Лишь сердце, больно бьющее по рёбрам, разбавляло тишину.
– Что ещё говорила твоя мама?
– Что человеку нужен человек. Ну, она сказала это перед той ночью… – Голубые глаза слегка заблестели. Катя увидела, как чуть затряслась нижняя губа мальчика. – Она это сказала не мне, а папе, по телефону. Они сильно поссорились, и она решила попросить прощения. Мама говорила, говорила, я уже не помню про что. Но я помню, как она сказала, что женщине нужен мужчина, а мужчине – женщина, и вообще человеку нужен человек, вроде так. Она плакала, как и вы сейчас. Плакала из-за любви. Я не знаю, как можно плакать из-за любви, но мама могла. Она сказала мне, что если человек хочет, то он делает. Наверное, это было про папу, но я так и не понял. В общем, я запомнил фразу: «Кто теперь будет впитывать мои слёзы?» Моя мама тоже красивая и тоже плакала. Тётенька, – мальчик подошёл ближе, взял ладонь Кати – ту, которой она трепала его волосы – и сжал её в своих ручках, – если вы плачете из-за любви, то не надо. Это, ну, бесполезно, наверное. Если вы любите, то любите, но не плачьте. Любовь же должна приносить счастье, да?
Да, подумала Катя. Должна приносить, малыш, должна, но в жизни всё устроено куда сложнее: вместе с любовью в человеке вскипают другие чувства, и все вместе они сливаются в просто адскую смесь. Не успеваешь заметить, как его влюблённый взгляд вдруг сменяется ненавистным. Если б всё было так просто, как ты говоришь…
– Моя мама любила папу, и я его люблю, он сейчас забоится обо мне. Но знаете, что ещё говорила моя мама? Она всегда говорила, что если хочешь – делай, а если ты не делаешь, значит, не так уж сильно этого хочешь. Так что если вы хотите любить – любите! И не будете плакать!
Какой-то мужчина окликнул мальчика. Несколько секунд Катя смотрела прямо перед собой, пытаясь понять, что только что услышала. Одно слово, два слога и целая жизнь. Господи… мальчика звали Миша.
Он быстро посмотрел на Катю и затараторил:
– Меня папа зовёт, простите. Я сейчас буду кушать яйцо и становиться сильным! Вы меня завтра не узнаете!
Мальчик в красной курточку, которого звали Миша (можешь ударить меня, но сына тебе это не вернёт), развернулся и побежал меж рядов пустых столов; побежал к тонкому силуэту в тёмно-зелёном свитере, к своему папе. Папе… У некоторых детей ещё остались отцы. В последнее время у большинства из них появилась привычка рушить семьи.
Медленно восстанавливая дыхание, Катя перевела взгляд на Ивана Васильевича (как же у них похожи глаза!) и увидела то, что никак не ожидала увидеть в глазах незнакомца – понимание. Он смотрел на неё так, будто вместе с ней прочувствовал пробежавшую по телу дрожь и страх, что зазвенел в каждой нервной клетке. Не только прочувствовал, но и разделил этот страх, вызванный одним простым словом, двумя простыми слогами и миллионами воспоминаний.
– Если вы хотите любить – любите. – Иван Васильевич еле слышно проговорил эти слова себе под ном, но Катя услышала их чётко, слишком хорошо, чтобы просто отмахнуться от них. – Этот паренёк сейчас только что сказал то, до чего не доходят многие взрослые…и то, что вам хотел сказать я.
Повисла тишина. Сквозь неё еле-еле просачивалось дыхание Ивана Васильевича. Его руки, всё ещё дрожащие, опустились под стол и через несколько секунд поднялись, только теперь пальцы правой руки переливались яркими бликами. Их обняла серебряная цепочка, образованная маленькими, держащими друг друга колечками. Казалось, они не имели цвета. Они были цветом – цветом серого моря, серого льда, что медленно тает от огня тёмных зрачков.
– Это что?
Ива Васильевич разжал ладонь, и из неё тут же вылетел медальон. Он бы, наверное, со стуком врезался в стол, если б его не спасла крепкая цепочка. Увидев это, Катя невольно подумала: «Медальон и цепь – единое целое. Их невозможно разделить».
– После вашего знакомства с Алексеем – когда Женя вас так красиво прижимал к себе – я загорелся желанием сделать вам подарок. Вам обоим. А после известия о том, что вы серьёзно поссорились, огонь внутри меня перерос в пожар. Внезапно я понял две вещи. Первая: из-за вашей ссоры мир останется без помощи. Вторая: я делаю подарок Гаечке, я извиняюсь перед ней, если, конечно, ещё могу. – Медальон по невидимой дуге, будто двигался сам, осматривался вокруг, гипнотизируя Катю. – Сорок лет я проработал на заводе ювелирных украшений, так что научился создавать такое один, тем более здесь есть всё необходимое оборудование. Вы вдохновили меня, Катя. Вы и Женя, ваш странный союз. Примите мой подарок, я его сделал для вас.
Ива Васильевич протянул ей медальон. Милый старичок со снежной бородой под чистыми голубыми глазами протянул ей вещь, на создание которой он потратил больше месяца, увидев одну-единственную пару: шестнадцатилетнего парня и тридцатидвухлетнюю женщину. Катя знала, что об их отношениях по Чистилище ходит немало слухов (стоило признать, что были и те девочки, которые уже присмотрели себе Женю), но она предпочитала просто закрывать на это глаза. Всё кончилось в комнате, в тот самый момент, когда его кулак врезался в стену, лишь каким-то чудом не задев живот. Трещины могли затянуться, и Катя способствовала этому: у клетки Рэнджа, на лестнице. Наверное, на лестнице она даже приблизилась к примирению, но вот его слова… мы нормально поговорим только тогда, когда ты перестанешь мне врать… разрушили последние надежды на примирение.
Может, так и кончаются истории любви? Всё начинается с ярких противоречивых чувств, при взгляде в его тёмные глаза твоё тело перестаёт подчиняться тебе, а сама ты уже пылаешь, хотя всем своим видом стараешься не выдавать этого. От его прикосновений хочется стонать как девочка-подросток и да… ты уже действительно девочка-подросток – молодая, юная, полная чувств и энергии. Тебе кажется, что он – тот самый; тот, с кем тебе будет хорошо даже в самые плохие дни, кто никогда не предаст, чья любовь чиста как никого другого. И это правда. Ты веришь в неё не сомневаясь, как истинный буддист верит в Будду, а истинный мусульманин – в Аллаха. Твоя любовь похожа на веру, только здесь ты получаешь обратную связь и чувствуешь, что Бог отвечает тебе: говорит на ухо добрые, нежные слова, покрывает шею десятками поцелуев и дарит оргазмы, от которых хочется кричать на весь мир. Это любовь, и ты счастлива ощущать её, любить и быть любимой.
А потом…всё рушится. Рушатся твои иллюзии, рушатся твои чувства, рушатся ваши отношения; одним словом – всё. Внезапно ты начинаешь видеть рядом с собой не прекрасного полубога, от одних слов которого сносило крышу, а такого же самозванца, выдающего себя за мужчину, как и другие. И всё из-за поступков – только они по-настоящему раскрывают мужчину и показывают женщине, с кем она связалась. Это больно – осознавать, что твой муж всё время врал тебе, кувыркаясь в постели с твоей же подругой, но ещё больнее смотреть в глаза человеку, которому ты доверилась после таких переживаний, и гадать: ударит или нет? Ударит он меня или врежет кулаком в стену, но всё равно напугает меня? Самым страшным в этом то, что от одного удара любовь никуда не исчезнет. Она начнёт медленно гнить внутри тебя, и вот тогда отношения с любимым человеком превратятся в кошмар.
Но он же не ударил меня, подумала Катя. Даже в самые напряжённые моменты между нами он контролировал себя. В аптеке, например, он мне больно сжал запястье, но я чувствовала, что он не хочет этого делать. Женя всегда…
– Катя? Вы здесь?
Она непонимающе посмотрела на Ивана Васильевича и только через несколько секунд поняла (иногда и мне хотелось тебя убить), что его рука всё ещё протянута к ней, держа качающийся медальон. Кате потребовалось время, чтобы прийти в себя. Мысли и образы мелькали в голове с сумасшедшей скоростью, так что единственным способом отвлечься от них оставалось перенести внимание на что-то другое.
Например, на загадочный медальон, покрытый цветом Катиных глаз.
– Я делал его чуть меньше месяца, но успел вложить всю свою душу. Каждый вечер, когда я принимался за работу, я видел вас с Женей. Вы не похожи на другие пары, вашей любви не найти подобной. Ваша история… я уверен, она станет великой, я это чувствую. Две таких разных судьбы просто так не сплетаются.
Он взял медальон в другую ладонь – с большой аккуратностью, будто обращался с дочерью. Пальцы прошлись по рельефному рисунку, а глаза не могли оторваться от того, что сделали руки. Казалось, Иван Васильевич полностью ушёл в себя, но после минуты тишины он вновь посмотрел на Катю.
– Я много раз ошибался в жизни, иногда так сильно, что до сих пор корю себя за это. Я ошибался и в людях, и в их поступках, но только не в вас. Я не знаю, что вас ждёт. Я уверен в одном: вы должны держаться вместе, потому что дополняете друг друга, зализываете друг другу раны – это всё я увидел в вашем взгляде, когда вы смотрели на Женю. Мне всё рассказали ваши объятия в центре столовой. Зачастую жесты людей показывают намного больше правды, чем её выдают язык и рот. Катя, я прошу вас, примите от меня этот подарок.
Иван Васильевич протянул ей медальон, но Катя тут же отпрянула назад и сказала:
– Нет, я его не возьму, я не…
– Послушайте, – в голосе милого старичка со снежной бородой появилась твёрдость, – не взяв медальон, вы сильно обидите меня. Я дарю его вам в знак признания моей неправоты перед Гаечкой. Вы на неё очень сильно похожи. Пусть у вас с Женей всё будет хорошо, пусть ваша любовь цветёт, пусть вы не будете скрывать свои чувства друг от друга. Я облажался тогда, не хочу облажаться сейчас. Катенька, – он снял очки, попытавшись вытереть слёзы, и вроде бы у него даже получилось, но из глаз тут же хлынули новые, – позвольте мне заслужить прощение дочери. Возьмите медальон и будьте счастливы.
Он вновь протянул ей медальон, держа его двумя руками, не позволяя цепочке коснуться стола.
Если я коснусь его, он обожжёт меня. Накинется на шею и задушит, потому что почувствует, что я слишком грязна.
Но медальон не обжёг её. Он лишь отдавал теплом, переданным от рук Ивана Васильевича, и, наверное, именно это тепло убедило Катю в безопасности медальона. Она бережно взяла его и поднесла к глазам.
На её ладони, перекрывая линии судьбы, лежала небольшая серебряная луна. Может, она была сделана из металла, но металл бы блестел под светом флуоресцентных ламп, какие установили здесь, в столовой. А луна на ладони Кати не блестела. Казалось, она равнодушна к внешнему свету и не принимает его, будто…она из другого, не из этого мира. Луна светилась сама, но еле заметно, что скорее это чувствовалось сердцем, нежели виделось глазами. Проведя пальцем по поверхности луны, Катя ощутила, как маленькие неровности поздоровались с кожей. Кое-где проглядывали крупные кратеры. Весь мир потерял какое-либо значение, даже одно слово, состоящее из двух простых слогов, не смогло бы сейчас отвлечь Катю – она полностью отделилась от тела и погрузилась в атмосферу луны, согревающей ладонь своим теплом. Душу внутри заполнила та красота, какую можно увидеть в закате на берегу моря. Нечто прекрасное разливалось по венам подобно сладкому вину. И всё из-за этой луны, настоящей луны. В какой-то момент Катя не сомневалась, что теперь на звёздном небе не появится луна, потому что она будет висеть под ключицами волчицы, освещая ей дорогу даже в самые тёмные времена. Наверное, именно так Бог впервые оглядывал луну, только создав её и ещё не зная, сколько прекрасных шедевров создадут творцы, смотря на висящий в небе серебряный диск. И знал ли Бог, создавая луну, что однажды на свет появится девочка, чьи глаза будут точно такого же цвета, что и поверхность спутника Земли – яркого серого, слишком яркого, чтобы его не заметить?
– Откройте её. Луна раскроется перед вами, Катя.
Только сейчас она заметила тонкую, почти невидимую линию, проходящую по поверхности луны. Если бы Иван Васильевич не подсказал, она так бы и осталась незамеченной – настолько искусной была работа.
– Там снизу есть небольшая кнопочка. Надавите на неё, пожалуйста.
Катя так и сделала. Чуть дрожащими пальцами она нащупала маленький выступ прямо под луной и легонечко надавила на него. В медальоне что-то щёлкнуло, и теперь спутник Земли разделился на две части. Смотря на них, Катя невольно вспомнила японский символ инь-ян, хотя единственным, что его объединяло с этим медальоном, был волнообразный разрез посередине ровного круга. Но во всём остальном ни одно творение искусства (Катя была в этом непоколебимо уверена) не сравнится с лежащей на ладонью луне, и вряд ли в ближайшие сто лет появится что-нибудь, способное хоть чуточку приблизиться к этому медальону. Нет, такое не мог сделать человек. Бог – да, дьявол – может быть, но человек – нет. Слишком уж прекрасна луна.
Катя поддела ногтями две половинки и раскрыла их, раздвинув в разные стороны. Перед ней предстало тёмное металлическое полотно, на котором находился рисунок. Сначала глаза увидели лишь непонятные серебряные линии, выходящие друг из друга, но уже через несколько секунд Катя разглядела в этих линиях два силуэта. Один – тот, что был повыше и с широкими плечами – неприступно стоял и будто говорил своей выпяченной грудью, что никто не осмелится приблизиться к нему. Второй силуэт – более тонкий, изысканный, с грациозной женской округлостью – стоял чуть позади первого, но в серебряных линиях чувствовалось, что храбрость присутствует у каждого. Такая разная, но общая на двоих храбрость.
Катя сразу узнала людей в силуэтах: она и Женя. Это было видно в деталях: в её приподнятом подбородке, в его твёрдой стойке, в их общем доверии друг к другу. Тот, кто сделал медальон, наверняка продал дьяволу душу за такой талант.
– Я всего раз видел вас с Женей вместе, но и его мне хватило. Я изобразил тот момент, когда к вам подходил Алексей, помните? Именно тогда, глядя на вас, я подумал, что вы готовы умереть за Женю, а он – за вас. Я говорю правду, потому что искусство любит только правду. Была б ваша любовь ложью, Бог не позволил бы мне сделать этот медальон.
– Прекрасный медальон.
Катя не узнала собственный голос. Он донёсся откуда-то издалека, приглушённый сознанием. Значение имели лишь силуэты. Сотканные из тонких серебряных нитей, созданные на тёмном холсте из металла, они наполняли сердце странным теплом. При взгляде на девушку, что стояла позади своего мужчины, Катя вспомнила эмоции, захлестнувшие её с головой в тот день: страх, тревога, радость, ужас. Несколько ночей превращались в череду кошмаров, где больше всего пугала не тьма, а яркий свет флуоресцентных ламп столовой, что падал на каждую морщинку Алексея, пока тот говорил. Ты уверена, что можешь называть себя Екатериной, зная, что ты сделала? И что делали с тобой?
– Моё имя – Екатерина. Я как никто другой заслужила его носить.
Пальцы прошлись по половинкам луны и тут же почувствовали ответное тепло. В том, что этот медальон принадлежит Кате, сомневаться не приходилось.
Она посмотрела на мужской силуэт. Увидела в серебряных линиях руку на женской талии и вспомнила, как сильно Женя прижимал её к себе, стараясь дышать ровно, не выдавать волнение перед Алексеем. Всё-таки она его любит. Да, вот так пришло озарение – во время повисшей в столовой тишине, после того, как незнакомец протянул ей сделанный им же медальон. Несмотря на ту проклятую ссору, на его тон во время разговора на лестнице (как я тогда сдержалась?), на звук удара кулака об стену и на тревожный взгляд Рэнджа, Катя испытала сумасшедший прилив благодарности. Наверное, к Жене, но точно она сказать не могла. Её буквально переполняло желание расплыться в улыбке и тихо-претихо заплакать – просто потому, что мир слишком хорош. Сумасшествие? Однозначно. Но кто в этом мире остался в здравом уме?
– Как вы это сделали? – Катя подняла глаза, и чтобы увидеть Ивана Васильевича, ей пришлось несколько раз вытереть слёзы. – Это же невозможно. Меньше чем за месяц и такое… Вы явно продали душу дьяволу…
В ответ она услышала лишь старческий смех, который скоро перешёл в кашель. Вокруг стояли лишь пустые столы, время перевалило за полдень, так что даже слабое бормотание разносилось бы по воздуху на десятки метров. На какие-то мгновения Катя забыла, что находится на летающем корабле, на Чистилище, что рядом всегда может бродить Алексей и… да, на какие-то мгновения она забыла даже о Мише. Медальон перекрыл всё, затмив мысли сияньем луны.
Иван Васильевич перестал смеяться и заговорил:
– Не продавал душу я никакому дьяволу. Наоборот, это Бог помог мне. Ну, или какая-то сила вселенной, которая всегда помогает людям творить, когда они горят страстью.
– Зачем вы это сделали? Неужели ваша страсть была настолько сильной?