Дедлайн апокалипсиса
Проход был наглухо перекрыт. Чтобы прорваться к лестнице, нужно было пройти буквально в полуметре от обоих.
— Мамочки… — едва слышно выдохнула за моей спиной Марина.
Барсик в переноске почуял неладное. Кот заворочался, зашипел, и из вентиляционных прорезей вырвался короткий, надрывный вой: «Мя-а-а-у-у!»
Звук ключей о стену мгновенно стих.
Станислав Борисович замер. Его шея неестественно дёрнулась, голова повернулась на сто восемьдесят градусов с сухим хрустом позвонков. Мутные, затянутые белёсой плёнкой глаза сфокусировались на нас.
Второй — тот, что бился о перила — прекратил раскачиваться. Он медленно, рывками поднялся на ноги, не опираясь на руки, словно его поднимал невидимый трос. Из его разорванного горла вырвался низкий, вибрирующий хрип.
— Они нас срисовали! — запаниковал Кирилл, хватаясь за мой локоть. — Назад, в квартиру!
— Нет! — я упёрся ладонью ему в грудь, удерживая на месте. — Дверь заклинит, они за нами пойдут! В квартире мы в мышеловке!
Бухгалтер сделал шаг в нашу сторону. Движения его были дёргаными, угловатыми, как у сломанного манекена, но шаг был быстрым. Пальцы старика, сжимавшие связку ключей, скрючились, превратившись в когти. Второй сорвался с места почти без разбега — босые ноги заскользили по кафелю, он бросился вперёд с грацией сорвавшегося с цепи ротвейлера.
Драться монтировкой в узком коридоре метр двадцать шириной против двоих разъярённых психопатов было безумием. Один промах — и меня просто сомнут массой.
— Марина! — заорал я, не думая о конспирации. — Лампу! Режим стробоскопа, на полную мощность!
— Что?! — она застыла столбом.
— Свет давай, дура! В глаза им! Быстро!
Страх включил в ней профессиональный рефлекс. Марина выхватила светодиодный диск из сумки, нажала сенсорный переключатель и выставила круг перед собой обеими руками, словно античный щит.
В полутьме подъезда вспыхнуло маленькое солнце.
Три тысячи люменов ледяного белого света ударили в коридор серией яростных импульсов. Десять вспышек в секунду. Ослепительный, режущий глаза импульсный ад разорвал пространство на рваные чёрно-белые кадры.
Эффект превзошёл все ожидания.
Бегун в белых носках налетел на этот фотонный удар, как на каменную стену. Его зрачки, расширенные в полумраке до размера пятирублёвых монет, получили чудовищный световой ожог. Парень дико взвизгнул, зажал лицо обеими руками и с размаху врезался плечом в металлический шкаф пожарного гидранта. Стекло шкафа с грохотом осыпалось, парень споткнулся и рухнул на колени, мотая головой и захлёбываясь кашлем.
Станислав Борисович остановился, закружился на месте, размахивая ключами перед невидящими глазами. Его нарушенный мозг не мог обработать такую плотность визуальных раздражителей; нейронные цепи замкнуло окончательно. Он начал топтаться на месте, пытаясь закрыться рукавом плаща от пульсирующего света.
— Работает! — крикнул Кирилл. — Они слепые!
— Не ори! — я схватил Марину за плечо. — Гаси лампу! Она перегреется, а батарея не резиновая!
Свет погас. После ослепительной вспышки в глазах стояли багровые пятна.
Но иллюзия победы длилась ровно пять секунд.
Снизу, с лестничных пролётов седьмого и шестого этажей, донеслось эхо. На шум разбитого стекла и визг ослеплённого бегуна откликнулись другие.
Сначала один глухой рык. Затем второй. А через секунду лестничная клетка наполнилась дробным, нарастающим топотом десятков ног. Они поднимались снизу. Тяжело, быстро, снося на своём пути перила и мусорные ведра. Запертые на этажах соседи, привлечённые грохотом, ломились на наш балкон.
Путь на пожарную лестницу был отрезан окончательно.
— Назад! — скомандовал я, разворачивая Марину за шкирку. — Бегом! В тамбур!
— А как же выход?! — задыхаясь, крикнула она, прижимая переноску.
— Выхода нет! Отступаем!
Мы рванули обратно по коридору.
Кирилл бежал последним, спотыкаясь о собственные развязанные шнурки. Позади поднимался парень в носках — он уже ориентировался на звук шагов, волоча за собой оторванный пожарный рукав. Из дверного проёма балкона уже вываливалась следующая фигура — крупная женщина в домашнем халате с зажатой в кулаке сковородой.
Квартира семьдесят один была заперта. Моя дверь оставалась на собачке, но если бы мы влетели внутрь, они бы просто вынесли хлипкую фанеру вместе с коробкой — в прошлый раз курьер почти справился один, а теперь их было пятеро.
Оставался один вариант.
Общий приквартирный тамбур в тупике коридора — бронированная железная дверь советского образца, которую жильцы трёх квартир поставили ещё в девяностые годы. Толстый листовой металл, внутренний крабовый замок и массивный накладной засов из вороненой стали.
— Сюда! — я налетел плечом на дверь тамбура.
Она была приоткрыта на щеколду. Я рванул полотно на себя, буквально втолкнул Марину внутрь — девушка с писком влетела в темноту, чудом не разбив переноску о стоявшие там старые велосипедные рамы. Кирилл влетел следом, потеряв по дороге одну из бутылок с водой — пластик с глухим стуком покатился по коридору навстречу приближающейся толпе.
Я заскочил последним, вцепился обеими руками в железную ручку и с силой захлопнул створку.
БАМ!
В ту же секунду снаружи в металл с разбегу врезалось первое тело. Дверь содрогнулась, петли натужно застонали.
Я с размаху опустил тяжёлый стальной засов. Металл вошёл в паз с сухим, окончательным лязгом. Следом я повернул вертушок крабового замка — четыре стальных ригеля толщиной в палец разошлись по периметру коробки, намертво запечатывая проём.
С той стороны начался ад.
Они колотили в железо кулаками, посудой, ногами. Звук стоял такой, будто мы сидели внутри огромного жестяного барабана, по которому лупили кувалдами. Слой старой краски на двери трескался и осыпался серыми хлопьями. Кто-то за дверью скрежетал зубами прямо по стыку металла, издавая морозный, нечеловеческий звук.
Но броня держала. Дверь из лихих девяностых, сваренная пьяным дядей Васей из танкового проката, не обращала внимания на биологические угрозы.
Мы стояли в полной темноте узкого тамбура два на три метра, тяжело, со свистом переводя дыхание.
Пахло кошачьей шерстью, пыльными резиновыми сапогами, дешёвой туалетной водой и первобытным, концентрированным страхом.
— Всё… — Кирилл сполз по стене прямо на груду старых автомобильных покрышек. — Приехали. Воду одну пролюбили. Выход перекрыли. Сидим в коробке.
Марина опустилась на корточки рядом с переноской. Кольцевая лампа выпала из её рук и валялась на полу, тускло поблёскивая пластиком. Девушка закрыла лицо ладонями, и её плечи мелко, судорожно затряслись. Она не рыдала вслух — просто тихо скулила сквозь пальцы, окончательно осознав, что её привычный мир с латте на кокосовом молоке и квартальными премиями сгорел дотла.
Я прислонился затылком к вибрирующей от ударов двери, снял очки и вытер запотевшие стёкла концом галстука.
Баланс операции ушёл в глубокий минус.
Потери: треть запаса питьевой воды, свобода манёвра, чистый эвакуационный маршрут.
Приобретения: один напуганный блогер с ценным источником импульсного света, один невменяемый кот и ноль перспектив выйти наружу через подъезд. Моя попытка единолично управлять ситуацией потерпела сокрушительное фиаско. Я переоценил регламенты и недооценил хаос.
Теперь мы были заперты в бетонном тупике. Нас было трое. И чтобы выжить, мне придётся считаться не только со своими планами, но и с чужими истериками, чужими навыками и даже чужими котами.
Внезапно удары снаружи стали чуть глуше. Видимо, толпа потеряла визуальный стимул и снова начала растекаться по этажам в поисках новых раздражителей.
За запертой дверью вдруг послышались быстрые шаги, звонкий удар металла о плитку и злой собачий лай. Кто-то снаружи, похоже, решил вмешаться в нашу осаду — и делал это безо всякой деликатности.
Глава 3
Железная дверь тамбура ходила ходуном под ударами снаружи, но массивный засов и ригели, запертые мной изнутри, пока держали честно.
Мы застряли в бетонном кармане метр на два с половиной. Слева темнел заваренный люк мусоропровода, от которого тянуло сыростью и скисшим борщом, справа глухо гудела труба ливневой канализации, а под ногами жалобно скулил кот в пластиковой переноске.
— Долго твоя железяка простоит? — прошептала Марина, гася кольцевую лампу, чтобы сберечь заряд аккумулятора. В наступившей полутьме её лицо казалось серым.
— Пока держит коробка, — ответил я, прикидывая прочность дверных петель. — Но если подтянутся остальные жильцы, она сдаст раньше, чем нам хотелось бы.
Кирилл привалился к крашеной стене, тяжело дыша и прижимая к животу чехол с пультом управления:
— Может, ещё раз на пожарный балкон? Там лестница наружная.
— Ты забыл, что там теперь толпа? — осадил я его. — Даже если спустимся до второго этажа, дальше лестница срезана, чтобы подростки не лазили. Спрыгнешь на асфальт со своей аппаратурой? Даже если ноги не переломаешь, внизу тебя встретит бригада из ЖЭКа.
Снаружи, прямо за заблокированной створкой, внезапно раздался короткий, звонкий лязг, похожий на удар обуха по чугунной батарее.
Следом коридор сотряс хриплый, заливистый собачий брех, перешедший в яростное рычание, и густой старческий бас выдал такую трёхэтажную конструкцию с упоминанием сантехнического союза и чьей-то матери, что Марина невольно втянула голову в плечи.
Глухой удар. Звук падающего на плитку тела. Снова удар — сухой, короткий, без замаха, как колют берёзовые чурбаки на даче.
— Пошёл вон, паскуда! Жучка, место! — прогремело за дверью.
— Это же… Михалыч? — Кирилл округлил глаза, прижимая к груди чехол с дроном. — Из сорок второй?
Я осторожно приложил пальцы к ручке монтировки. Дверь больше не сотрясалась, но с той стороны кто-то тяжело и шумно сопел, перемещаясь от стены к центру площадки.
— Эй, в склепе! — гаркнул бас, и в полотно дважды стукнули костяшками пальцев. — Живые есть, или мне тут всё наглухо запенить?
— Николай Михайлович, свои! — крикнул я, прижавшись губами к щели. — Соколов из семьдесят второй. Со мной пацан с дроном и соседка. Не рубите с плеча!
— Соколов? Менеджер, что ли? — послышалось хмыканье. — Открывай свой засов, пока я добрый. Коридор чистый. Ну, почти чистый.
Я переглянулся с ребятами, поднял засов, повернул вертушок замка и осторожно толкнул дверь от себя.
Картина на лестничной площадке девятого этажа внушала уважение к советской системе гражданской обороны.
Посреди коридора стоял Николай Михайлович — сухопарый, жилистый шестидесятисемилетний пенсионер с обветренным лицом и густыми седыми бровями, из-под которых на мир смотрели цепкие, абсолютно трезвые глаза. На нём был застёгнутый под горло брезентовый ватник, армейские кирзовые сапоги и брезентовые рукавицы. В правой руке он небрежно держал тяжёлый плотницкий топор с отполированным до блеска топорищем, а за спиной висел потрёпанный брезентовый ранец с медными заклёпками.
У его ног сидела Жучка — некрупная беспородная дворняга неопределённого рыже-пегого окраса с одним комично загнутым ухом. Морда собаки была перепачкана тёмной слюной, шерсть на загривке стояла дыбом, но хвост при виде нас коротко вильнул.
Чуть поодаль у стены недвижимо лежали двое: наш давешний знакомый в белых носках и пожилой бухгалтер в разодранном плаще. Оба тяжело дышали, связанные по рукам и лодыжкам обычным толстым капроновым шнуром.
— Не шуметь, — сухо бросил Михалыч, окинув нашу компанию быстрым взглядом спасателя со стажем. Взгляд задержался на розовом жилете Марины, затем скользнул по моим тяжёлым городским ботинкам и остановился на кейсе Кирилла. — Парад не устраивать. Чего встали? Собирайте манатки, спускаемся во двор.
— Николай Михайлович, подождите, — я вышел вперед, не выпуская монтировку. — Во двор нельзя.
Старик медленно повернул голову. Седые брови сошлись к переносице:
— Это ещё почему, начальник?
— Ещё до выхода из квартиры я в кухонное окно смотрел, — спокойно, без лишних эмоций начал я, переводя разговор на язык голых фактов. — Во дворе фургон разбит, горит. Около детской площадки минимум четверо бродят, ещё двое у мусорки. Если мы выйдем через парадное крыльцо, нас прижмут к металлическому забору раньше, чем мы добежим до шлагбаума.
— У меня за гаражами «Нива» на консервации, — отрезал Михалыч, поправив лямку ранца. — Бак полный, мост рабочий. Прорвёмся. У меня в машине карабин и полпачки дроби. Двоих на капот примем, остальные сами врассыпную кинутся. Не впервой панику давить.
— Не кинутся, — подал голос Кирилл, высовываясь из-за моего плеча. — Михалыч, они не соображают ничего! Им по барабану выстрелы, они на звук наоборот прут, как мобы в осадном режиме!
— Слышь, стратег клавишный, помолчи, когда старшие говорят, — нахмурился пенсионер. — Я в девяносто первом пожар на складе лакокрасочном тушил, когда вокруг всё взлетало, а эти двое, — он кивнул на связанных, — просто дури какой-то нанюхались. Щас по шее получат и протрезвеют.
— Не протрезвеют, — перебил я, намеренно понижая голос, чтобы заставить его прислушаться. — Это не дурь, Михалыч. Это вспышка. Я курьера видел в упор: у него реакция на внешнюю команду зациклена, а болевой порог сбит начисто. Он лбом металлическую дверь расшиб и даже не поморщился. Если вы выстрелите во дворе, на этот грохот стянется весь микрорайон. Сколько у вас патронов? Десять? Двенадцать? А в трёх соседних шестнадцатиэтажках тысячи полторы жильцов сидит. Будем математику проверять?
Михалыч замолчал. Его челюсти сжались, желваки под щетиной дёрнулись. Он посмотрел на собаку. Жучка тихо заскулила и прижала уши к затылку, повернув морду в сторону лестничного марша.
— Допустим, — глухо произнёс старик, не убирая топор. — И какой у тебя регламент, Соколов? Здесь сидеть и ждать, пока эти двое проснутся?
— Два года назад, когда наше ТСЖ меняло общедомовые счётчики тепла, я лично подписывал акт приёмки и забирал комплект технической документации дома, — быстро сказал я. — Наш подвал сквозной. Из теплопункта через кабельный коллектор есть прямой аварийный выход в технологический приямок за трансформаторной будкой. А будка стоит в аккурат в пяти метрах от торца гаражного кооператива. Без единого окна на двор.
Михалыч прищурился, оценивая сказанное. В его взгляде мелькнуло то самое профессиональное признание, которого не купишь вежливыми улыбками: старый спасатель услышал не панический визг, а конкретный маршрут с привязкой к местности.
— Там труба отопления пятисотка идёт, — медленно проговорил он. — Лаз узкий. На карачках ползти придётся.
— Проползём, — твердо сказала Марина, выходя вперед с переноской. — Если это значит, что мне не придётся проверять, как быстро бегает управдом.
— Барахло лишнее бросить, — Михалыч ткнул пальцем в её объёмную сумку, оставшуюся в тамбуре. — С собой только то, что на горбу унесёшь. Банки, склянки, тряпки — к чёрту. Воду, инструмент, аптеку — в зубы.
— Уже собрано, — кивнул я. — Кирилл, пульт на шею, кейс за спину. Марина, кота держи крепко, начнёт орать — накрой курткой. Николай Михайлович, вы держите тыл или идёте первым?
Старик коротко усмехнулся краешком рта:
— Умный больно. Маршрут твой — ты и веди. Но если впереди тупик или завал, командовать буду я. Договорились?
— Принято, — ответил я.
Мы не стали ждать лифта. Спуск по технической пожарной лестнице девятиэтажки превратился в проверку выдержки и координации.
Я шёл первым, сжимая монтировку обеими руками и выставив её перед грудью на манер короткого копья. За мной, стараясь не скрипеть подошвами, ступала Марина с прижатой к груди переноской. Следом плёлся Кирилл, вцепившись пальцами в перила, а замыкал колонну Михалыч. Жучка семенила рядом с хозяином, периодически замирая на площадках и бесшумно втягивая ноздрями спертый воздух подъезда.
На шестом этаже пахло гарью. Из-за одной из дверей доносился монотонный звук работающего на полную громкость телевизора: диктор федерального канала бодрым металлическим голосом зачитывал инструкцию о соблюдении санитарно-эпидемиологических мер и необходимости сохранять спокойствие в границах жилых помещений.
На четвёртом этаже Жучка внезапно встала как вкопанная.
Шерсть на её загривке вздыбилась иглой. Собака опустила голову к ступеням и издала низкий, вибрирующий горловой звук, от которого по спине пробежал неприятный холодок.
Я замер, подняв сжатый кулак. Команда сзади встала как вкопанная.
Снизу, из пролёта между вторым и первым этажами, поднимались звуки. Кто-то медленно, тяжело скрёбся ногтями о бетонную побелку, издавая мерный, ритмичный стук, напоминающий работу метронома.
Тук. Скрежет. Тук. Скрежет.
— Двое, — одними губами прошептал Михалыч мне в затылок. — На первом этаже у выхода трутся.
— Нам на первый не надо, — так же тихо ответил я. — Технический лаз в подвал на площадке между первым и вторым, за мусоросборной камерой. Там железная дверь с навесным замком.
— Замок сгнил лет пять назад, — прошептал старик. — Там проволока намотана.
Мы осторожно преодолели ещё один пролёт.
Свет на лестнице здесь не горел — лампочка была разбита, и площадка тонула в сером пыльном полумраке. В воздухе стоял тяжёлый, сладковато-приторный дух разлагающихся пищевых отходов и холодного пота.
Прямо в полуметре от двери с надписью «Техподполье. Вход посторонним воспрещён» на корточках сидел человек в грязном сером пуховике. Он не смотрел по сторонам. Обеими руками он монотонно вбивал обломок водопроводного сгона в стык плинтуса, раз за разом повторяя один и тот же механический удар. Руки были сбиты в кровь, но пальцы сжимали ржавую трубу с мёртвой силой тисков.
Марина судорожно вдохнула. Кот в переноске завозился, пластик скрипнул.
Заражённый мгновенно замер.
Труба застыла в воздухе. Его голова неестественно резко, на девяносто градусов, повернулась в нашу сторону. Белёсые, лишённые мысли глаза уставились прямо на нас, нижняя челюсть отвисла, и из горла вырвался сиплый свист.
Он начал подниматься, упираясь коленями в ступени.
— Марина, свет! — коротко бросил я.
Ослепительный белый диск вспыхнул мгновенно. Марина включила кольцевую лампу на максимальную мощность, ударив снопом холодного диодного света прямо в искажённое лицо заражённого.
Тот взвыл, вскинул руки к глазам, потерял равновесие и завалился набок, с грохотом выронив трубу.
Этих двух секунд нам хватило.
Михалыч шагнул вперёд, перехватил топор за середину рукояти и коротким, выверенным ударом обуха сбил сгнившую проволочную скрутку с ручки подвальной двери. Петли взвизгнули, железное полотно распахнулось в темноту.
— Внутрь! Живо! — скомандовал старик, наваливаясь плечом на дверь, чтобы пропустить нас.
Мы скатились по крутым ступеням в прохладную, пахнущую ржавчиной темноту подвала. Последней в проём юркнула Жучка, за ней вошёл Михалыч, с глухим лязгом захлопнул створку и опустил тяжеленный стальной засов, который висел на внутренних скобах ещё со времён постройки дома.
Снаружи в металл тут же ударило тело, затем второе, послышался хрип и царапанье, но полудюймовая сталь засова даже не дрогнула.
— Минус контакт, — выдохнул Кирилл, сползая по бетонной стене и растирая колено. — Фух… Чуть не попались.
— Не расслабляться, — оборвал я его, доставая из сумки рабочий фонарик. — Мы в подвале. Тут три сотни метров магистральных труб и полная тьма.
Луч фонаря выхватил из темноты длинную анфиладу трубных переходов, укутанных слоями старой стекловаты и рубероида. Под потолком висели гирлянды толстых силовых кабелей. Где-то в глубине монотонно капала вода, и гудел работающий насос циркуляции отопления.
— Куда теперь, Сусанин? — Михалыч вытер лоб рукавом ватника и сплюнул под ноги. Топор он держал наготове.
— Прямо по центральной трассе до теплоузла, там налево через бойлерную в кабельный тоннель, — ответил я, сверяя направление по магистральным трубам. — Там приямок с решёткой. Держимся вместе. Если кто-то отстаёт — голос подавать только шёпотом.
Подвал встретил нас гулкой сыростью. Мы шли быстрым, рваным шагом, пригибаясь под низко висящими перемычками теплотрассы. Воздух здесь был тяжёлым, пыльным, но абсолютно чистым от того дурного запаха, который царил наверху.
Жучка бежала впереди, время от времени останавливаясь и принюхиваясь к тёмным углам. Дважды собака глухо ворчала, глядя в боковые ответвления подвальных клетей, но ни людей, ни следов борьбы мы не встретили. Жители дома бежали либо вверх, на крыши, либо на улицу, к забитым машинам. Подземелье оставалось ничейной территорией.
Через десять минут тяжёлого марша мы упёрлись в глухую кирпичную стену бойлерной.
В правом углу, почти у самого пола, зевал квадратный бетонный зев вентиляционного приямка. Внутри виднелись ржавые скобы лестницы, уходящей наверх, к свету, пробивающемуся сквозь щели тяжёлой чугунной решётки.
— Приехали, — сказал я, светя фонарем наверх. — Решётка выходит за будку трансформатора.
Михалыч подошёл к лазу, заглянул наверх, затем оглянулся на меня:
— А ведь не соврал, Соколов. Грамотно сориентировался. Признаю.
— Работа такая, Николай Михайлович, — коротко отозвался я, поправляя лямку сумки. — Прежде чем лезть в проект, надо изучить пути эвакуации.
— Ладно, философ. Давай подсоблю.
Старик полез первым. Ловко, несмотря на свои шестьдесят семь, он вскарабкался по скобам, упёрся мощной спиной в чугунную решётку и с натужным кряхтением отжал её вверх. Металл скрипнул, поддался, и в приямок хлынул свежий, сырой октябрьский воздух с запахом мокрого асфальта и прелых листьев.
Через две минуты мы выбрались наружу.
Мы стояли в узком, заваленном старыми поддонами и автомобильными покрышками проезде между глухой кирпичной стеной трансформаторной подстанции и длинным рядом серых железобетонных боксов гаражного кооператива. Двор остался за нашими спинами, отгороженный глухим двухметровым забором и деревьями сквера.
Вокруг стояла звенящая, неестественная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием далёкого пожара.
— Прошли, — шепнула Марина, опуская переноску на асфальт и с облегчением выпрямляя спину.
— Рано радоваться, — хмуро бросил Михалыч, выглядывая за угол подстанции в сторону двора. — «Нива» моя осталась у четвёртого подъезда. Туда сейчас даже на танке не сунешься — двор забит под завязку, там каша из машин и народу бродит с десяток.
Я посмотрел вдоль серой полосы гаражей. Ни одной живой души. Только мокрый асфальт, ржавые ворота боксов и пустырь, уходящий в сторону железнодорожной насыпи.
— Транспорта нет, — констатировал я очевидный факт. — Пешком по проспекту мы далеко не уйдём. С переноской и кейсом с дроном нас срисует первый же патруль или толпа.
— И что теперь? — Кирилл привалился к кирпичной кладке, тяжело переводя дух. — Сидеть здесь и куковать?
Ответить я не успел.
Где-то за дальним поворотом гаражного проезда взревел форсированный мотор. Раздался оглушительный визг шлифующих мокрый асфальт покрышек, металлический скрежет снесённого мусорного бака, и из-за угла, закладывая дикий, неуправляемый занос, вылетело разбитое жёлтое такси с шашечками на помятом борту.
Машина вильнула, выровнялась и с воем понеслась прямо по нашему проезду, поднимая фонтаны грязной воды из луж.
Глава 4
Жёлтый седан с ободранной плёнкой такси замер в метре от наших ног, взвизгнув лысой резиной по мокрому асфальту. Из-под капота с натужным свистом тянуло палёным сцеплением. Задний бампер волочился по земле, высекая искры на стыках плит, а левое крыло было вмято внутрь с такой силой, будто в него с разбега влетел бетонный блок.
Водительское стекло дёрнулось и со скрежетом опустилось наполовину.
Из салона пахнуло крепким дешёвым табаком, перегретым тосолом и ароматизатором в форме пластмассовой ёлочки, который безуспешно пытался заглушить запах дорожной гари. За рулём сидела женщина лет тридцати пяти в мужской замасленной ветровке с закатанными рукавами. Волосы были стянуты на затылке в тугой практичный узел, на скуле темнела свежая полоса копоти, а на коленях поверх джинсов лежала увесистая монтировка с хромированным ключом на тридцать два.
Она окинула нас быстрым, абсолютно сухим взглядом — от моего галстука и монтировки до окровавленного топора Михалыча и переноски с орущим котом. Взгляд задержался на Жучке, которая тут же навострила уши и сделала шаг вперёд.
— Пять мест, если собаку на колени, — хрипло сказала женщина, не глуша мотор. Голос у неё был прокуренный, ровный и деловой. — Оплата сразу. Наличка, бензин или консервы. Безнал сдох два часа назад вместе с вышками.
— Мы платим, — шагнул я к окну, перехватывая инициативу. — Есть тушёнка, вода и медикаменты.
— Две банки тушняка и перевязочный пакет, — отрезала она, щёлкая кнопкой центрального замка. — Садитесь быстрее, пока хвост не догнал. У меня за перекрёстком двое на капот бросились, я еле вывернула. Тариф «Конец света», без сдачи и претензий к комфорту.