Дедлайн апокалипсиса
— По коням! — скомандовал Михалыч, первым распахивая заднюю дверь и подсаживая Жучку.
Посадка напоминала аварийную эвакуацию склада. Марина сжалась в углу заднего сиденья, вцепившись в свою диодную лампу и прижимая к животу переноску с Барсиком. Михалыч втиснулся следом, держа топор лезвием в пол и положив руку на холку притихшей Жучке. Кирилла я затолкал на среднее место с его чехлом от дрона, а сам рухнул на переднее пассажирское, бросив спортивную сумку в ноги.
Дверь хлопнула, женщина втопила газ, и машина с глухим ударом перескочила через бордюр, вырываясь из гаражного тупика на разбитую соединительную дорогу.
— Наташа, — коротко бросила она, переключая передачу с характерным металлическим хрустом. — Спидометр врет, печка жарит, кондиционер сдох ещё летом. Куда рулить, умники?
— Артём, — представился я, вглядываясь в серые сумерки за лобовым стеклом. На часах панели горело восемь вечера, но город казался вымершим. Ни фонарей, ни светофоров — только аварийные огни редких брошенных машин и багровые отблески над крышами промзоны. — Нам нужно на запад. В сторону области.
— Центр закрыт, — Наташа резко крутанула баранку, объезжая опрокинутую тележку супермаркета. — Ленинградка стоит колом от «Сокола». Там на эстакаде замес из рейсовых автобусов, народ из машин повыскакивал, бегают кругами, в двери стучат. Волоколамка горит.
— Значит, выходим на МКАД, — уверенно заявил я, включая привычный рабочий режим логистического анализа. В голове выстроилась чёткая схема: городская сетка перегружена из-за узких горлышек перекрёстков, а широкая кольцевая магистраль имеет максимальную пропускную способность. Это была чистая математика трафика. — По кольцу обойдём пробку по внешнему радиусу и сойдём на Новую Ригу. Там частный сектор, плотность населения в разы ниже, прорвёмся.
Наташа скосила на меня насмешливый, усталый взгляд:
— Ты логист, что ли, в белой рубашечке?
— Кризис-менеджер, — поправил я, подтягивая ремень безопасности.
— Ну вот и сиди со своим менеджментом, — сплюнула она. — МКАД в любой снег стоит намертво, а сейчас там со всего города народ в область рванул. Там капкан. Надо дворами через Тушино ползти, по набережной.
— Во дворах тупики, мусорные баки и заборы со шлагбаумами, — возразил я, повышая голос, чтобы перекрыть вой раздатки. — Нас зажмут на первой же тупиковой арке, и мы бросим машину через двести метров. На кольце шесть полос в одну сторону. Даже если три полосы встанут, по обочине или разделителю пройдём на скорости. Я отвечаю за план. Выруливай на развязку.
Михалыч сзади недовольно крякнул:
— Слышь, Соколов, баба за рулём сидит, ей дорогу лучше видать.
— Дорогу видит тот, кто считает общую пропускную способность, — упёрся я. Ошибка стоила мне слишком дорого, чтобы уступать: я привык, что решения на совещаниях принимаются на основе цифр, а не интуиции водителя. — Наташа, жми на кольцо.
Она сжала челюсти так, что на скулах заходили желваки, и резко перестроилась в левый ряд, уходя на эстакадный заезд:
— Твоя ответственность, менеджер. Только если встанем — толкать будешь сам.
Через десять минут мы вылетели на дублёр МКАДа, и моя стройная логистическая теория рассыпалась в прах.
Кольцо не просто стояло — оно было забетонировано металлом.
Все шесть полос внешнего радиуса превратились в гигантскую, дымящуюся выставку битого автопрома. Фуры с прицепами сложились ножницами, перегородив центральные ряды; дорогие внедорожники стояли брюхом на отбойниках; сотни легковушек с открытыми настежь дверями были брошены вкривь и вкось. В воздухе стоял густой, едкий смог от горящих покрышек, смешанный с непрерывным, с ума сводящим воем сотен автомобильных сигнализаций. Клаксоны заклинивших машин гудели на одной высокой ноте, превращая ночь в адский звуковой конвейер.
И повсюду были люди.
Они двигались между застрявшими капотами рваными, дёргаными перебежками. Кто-то методично выбивал лобовые стёкла монтировками, кто-то в деловом пальто на четвереньках полз по крыше рефрижератора, а вдоль разделительного барьера цепочкой бежали с десяток фигур, с механическим упорством повторяя траекторию разметки.
— Твою мать… — прошептал Кирилл, вжимаясь в спинку кресла. — Тут же сотни…
— Шесть полос, говоришь? — ледяным тоном процедила Наташа, вдавливая педаль тормоза. — Обочина свободна, да?
Машина вползла в узкий технологический коридор между бетонным парапетом съезда и перевёрнутой «газелью». Впереди, метрах в пятидесяти, проезд был наглухо перекрыт сочленённым городским автобусом, застрявшим поперек съезда.
Назад ходу не было: позади нас на съезд уже выкатился брошенный кем-то кроссовер, в который тут же на полной скорости влетел пустой микроавтобус, запечатав съезд намертво.
Мы оказались в глухом бетонном кармане.
— Стоим, — констатировал Михалыч сзади. Звук топора, скользнувшего по обшивке сиденья, прозвучал зловеще.
— Двигатель кипит! — крикнула Наташа, ударив ладонью по рулю.
Стрелка температуры охлаждающей жидкости на приборном щитке застыла в красной зоне. Из-под решётки радиатора с яростным шипением вырвалась густая белая струя пара. В салоне мгновенно запахло сладковатым горячим антифризом. Вентилятор охлаждения захрипел, заклинил и с протяжным свистом замолк.
Свет наших фар выхватил из темноты приближающиеся тени.
Звук закипевшего мотора и шипение пара сработали как триггер. С насыпи съезда и из щелей между стоящими фурами к нам двинулись фигуры. Человек семь. Один в разорванной куртке дорожного рабочего с оранжевым жилетом, женщина в вечернем платье без обуви, двое в спортивных костюмах. Их челюсти судорожно сжимались, белёсые глаза блестели в свете галогенок. Они не кричали — они шли быстро, целеустремлённо, перешагивая через обломки пластика.
— Артём, сделай что-нибудь! — взвизгнула Марина, натягивая край жилета на переноску с кошачьей мордой.
В этот момент вся моя офисная спесь, все эти годы управления чужими рисками и красивые слайды окончательно сгорели в клубах вонючего пара. Я лично завёл этих людей в капкан. Я проигнорировал слова человека, который знал этот город колёсами, а не по картам в браузере. Моя гордость стоила нам единственного транспорта, а может, и жизней.
— Я ошибся, — сказал я вслух. Громко, отчётливо, глядя прямо в зеркало заднего вида, где отражались напряжённые глаза Наташи. — Мой косяк. Полный. Наташа, ты командуешь машиной. Мы делаем ровно то, что ты скажешь.
Она на секунду замерла, удивлённо приподняв бровь. Видимо, начальники в галстуках редко признавали свои провалы прямо перед тем, как им снесут крышу.
— Ладно, — выдохнула она, моментально переключаясь в режим механика. — Мотор проживёт ещё секунд сорок, потом заклинит поршни. Справа от автобуса есть технологический разрыв в отбойнике — там дорожники оставили гравийную насыпь к водосточной канаве. Если пробьём ограждение, скатимся вниз, к промзоне. Но они облепят борта раньше, чем я тронусь.
— Марина, свет на правую сторону! — скомандовал я, уже не как начальник, а как координатор цепи. — Кирилл, пульт на шею, держи стекло левой двери! Михалыч, если сунутся в окна — руби только рукоятью, стекла не бить, иначе нас засыплет!
Марина опустила стекло на три пальца, выставила кольцевую лампу наружу и врубила стробоскоп на полной мощности.
Ослепительные вспышки холодного диодного света разорвали темноту эстакады. Рабочий в оранжевом жилете, уже тянувший скрюченные пальцы к дверной ручке, вскрикнул от резкой боли в перегруженной сетчатке, дёрнулся назад и упал спиной на капот соседней легковушки. Женщина в вечернем платье споткнулась о разделитель и заметалась на месте, закрывая лицо локтями.
— Давай, Наташа! — крикнул я.
Она врубила первую передачу, с силой бросила сцепление и до упора утопила педаль газа.
Двигатель взвыл на пределе возможностей, из-под капота повалил густой чёрный дым вперемешку с тосольным паром. Машина прыгнула вперёд. Мы с грохотом снесли пластиковый водоналивной блок, бампер заскрежетал о ржавый швеллер ограждения, и такси боком, задирая правые колёса, протиснулось в узкую щель между застрявшим автобусом и бетонной опорой.
Кузов содрогнулся от удара о гравийную насыпь.
Машину повело юзом. Наташа яростно вращала руль, удерживая седан от опрокидывания. Мы кубарем слетели с четырёхметрового откоса вниз, сминая кусты и жестяные щиты ливнестока, и с глухим ударом приземлились всеми четырьмя колёсами на растрескавшийся асфальт второстепенного тупикового проезда.
В ту же секунду под капотом что-то громко щёлкнуло. Раздался глухой металлический удар, свист пара оборвался, и мотор заглох навсегда. Приборная панель мигнула всеми аварийными лампами и погасла.
В салоне повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием пяти человек, утробным шипением остывающего блока цилиндров и глухим воем сирен, доносящимся сверху, с высоты насыпи.
— Двигатель стуканул, — ровно сказала Наташа, опуская руки с руля. Пальцы у неё побелели от напряжения. — Шатун оборвало. Машина всё.
Она потянулась к замку зажигания, вынула ключи и сунула их в карман куртки. Затем взяла с колен монтировку.
— Вылезаем, — сказал я, толкая пассажирскую дверь. — Наверх они быстро не спустятся, склон крутой, но здесь оставаться нельзя. Забираем только то, что на себе. Большие сумки бросаем.
Мы поспешно выкарабкались наружу. Ночной воздух был холодным, сырым и пах прелой травой и гарью.
Такси стояло, уткнувшись разбитым носом в бетонный блок. Из-под радиатора на асфальт вытекала маслянистая лужа антифриза. Часть вещей — запасная канистра омывайки, второй плед и пара объёмных пакетов с крупами, которые мы второпях закинули в багажник, — осталась внутри. У нас остались только спортивная сумка с консервами и аптечкой у меня на плече, кейс с дроном у Кирилла, лампа Марины и ранец Михалыча.
Наташа обошла машину, пнула переднее колесо и сплюнула на землю:
— Три года на ней отпахала. Кредит только в марте закрыла.
— Прости, — сказал я, подходя ближе. На этот раз без всяких отмазок. — Это была моя ошибка. Ты была права насчёт МКАДа.
Она посмотрела на меня, усмехнулась одним уголком рта и покачала головой:
— Ладно, менеджер. Проехали. Зато живые. Куда теперь пешком пойдём? У тебя же наверняка есть резервный план в твоей умной голове?
— Есть, — я огляделся по сторонам.
Мы стояли на технической дороге, огибающей обширную огороженную территорию. В ста метрах от нас за высоким решётчатым забором возвышалось приземистое современное здание из тёмного стекла и полированного бетона.
Над массивным козырьком парадного входа ярко, нагло горела неоновая вывеска, запитанная от мощного автономного дизель-генератора:
«Evolution Health &Wellness Club».
Тот самый логотип — синий вихрь, который я утром видел на куртке обезумевшего курьера.
Вокруг здания работали фонари парковки, заливая чистый асфальт ровным тёплым светом. У въездных ворот виднелись будки охраны и опущенный шлагбаум. Внутри сквозь панорамные окна угадывались зеркальные залы, фитнес-зоны и дорожки бассейнов.
— Опаньки, — Марина сделала шаг вперёд, округлив глаза. — Это же наш флагманский клуб. Я тут промо-вечеринку в прошлую пятницу вела.
— И у тебя есть туда доступ? — быстро спросил я.
— Гостевой пропуск в кармане, — она похлопала по жилету. — Там закрытая территория, автономные генераторы, фильтрация воды и ресторан здорового питания на втором этаже.
Михалыч подошёл к нам, поправил лямку ранца и опёрся на обух топора:
— Свет горит, заборы целые. Похоже на нормальное место. Может, пересидим там до рассвета? Ноги уже гудят, да и собаке попить надо.
Я посмотрел на неоновую вывеску с вихрем. Почему во всём округе связь и электричество легли, а здесь генераторы молотят как ни в чём не бывало?
— Идём, — сказал я, перехватывая монтировку. — Только тихо. Если это клуб здоровья, надо сначала убедиться, кто там сейчас тренируется.
Глава 5
Такси Наташи осталось позади — разбитое, с заклинившим мотором и лужей антифриза под радиатором. Мы уже выбрались из бетонного тупика и теперь стояли у ограды светящегося клуба, куда Марина вызвалась провести нас по гостевому пропуску.
Наташа на ходу убрала в карман свидетельство о регистрации, которое по привычке забрала из бардачка перед тем, как навсегда оставить машину. Кирилл прижимал к груди чехол с дроном; Михалыч держал топор опущенным вдоль бедра, а Жучка осторожно нюхала мокрый асфальт.
Марина шла последней, прижимая к груди переноску с Барсиком. Розовый жилет окончательно потерял товарный вид, но кольцевую лампу и телефон на шнурке она всё ещё берегла, как полковое знамя.
Прямо перед нами за рядами мокрых сосен возвышался приземистый, футуристический комплекс из темного стекла и полированного известняка.
Над высокими коваными воротами горела мягкая ультрамариновая вывеска, выполненная строгим, дорогим шрифтом без засечек: «Эволюция. Загородный клуб превентивной медицины и активного долголетия». Ниже, под светящейся эмблемой в виде закручивающегося двойного вихря, висела бронзовая табличка: «Въезд только для резидентов клуба. Территория абсолютной биочистоты».
— Обалдеть… — выдохнула Марина, и в голосе ее внезапно прорезались прежние интонации гламурной жительницы центра. — Мы на двадцать втором километре Новой Риги? Это же закрытый велнес-парк «Эволюшн»! Сюда годовой абонемент стоит как однушка в Чертаново! Наш генеральный три месяца пороги обивал, чтобы его жене клубную карту согласовали!
— Судя по отсутствию пробок на въезде, сегодня у них день открытых дверей, — мрачно заметил я. — Что у них с периметром?
— Автономка у них, — Марина быстро пошарила в кармане и вытащила тонкий прямоугольник из матового черного пластика с тисненым синим вихрем. — У меня гостевой браслет остался после майской презентации косметической линии. Мы им блогерский пресс-тур организовывали. Если их серверная не выгорела к чертям, калитка должна пустить.
Мы подошли к узкой стеклянной проходной.
Поселок за забором спал или казался спящим. На широких асфальтированных дорожках, посыпанных мелким мраморным гравием, горели низкие диодные столбики фонарей. Ни горящих баррикад, ни перевернутых мусоровозов, ни брошенных детских колясок — стерильный, сытый покой закрытого рублевского оазиса, отгородившегося от остальной страны тремя рядами колючей сетки и датчиками движения.
Марина приложила карту к круглому считывателю турникета.
Прибор издал мягкий, породистый звуковой сигнал — короткое двухтональное стаккато, от которого на душе почему-то стало еще тревожнее, чем от воя сирен на МКАДе. Зеленый светодиод мигнул, стеклянная створка бесшумно ушла в паз гранитного постамента, и в лицо нам пахнуло сухим, теплым, кондиционированным воздухом с легким оттенком эвкалипта, дорогого спа-мыла и озона.
— Заходим по одному, — скомандовал я, пропуская вперед старика с собакой. — Наташа, придерживай створку монтировкой, если заклинит. Кирилл, дрон не включать, держи в руках. Не шуметь.
Мы скользнули внутрь широкого холла.
Здесь не было следов штурма. Мраморный пол сиял восковой полировкой, в огромных панорамных окнах отражались темные силуэты подмосковных сосен. Вдоль стен выстроились глубокие кожаные диваны, журнальные столики из спилов карельской березы и рекламные стойки с буклетами из плотной матовой бумаги.
Но людей на рецепции не было.
За длинной стойкой из белого акрила стояли три включенных моноблока. На экранах ровным строем бежали таблицы бронирования спа-процедур, графики индивидуальных тренировок и диаграммы мониторинга микроклимата. В углу мерно гудел гигантский кулер с артезианской водой, перемигиваясь синей подсветкой.
— Вода! — Кирилл первым рванул к кулеру, сбросил с плеча рюкзак и подставил ладони под кран. — Настоящая, холодная! Без ржавчины!
— Кирилл, отставить водопой, — осадил я его, перехватывая за предплечье. — Сначала фляги и бутылки заполнить. Пить мелкими глотками. Михалыч, осмотри коридор направо. Наташа, проверь пожарный выход на задний двор.
Старик молча кивнул и двинулся вдоль стеклянной галереи, держа топор опущенным вдоль бедра. Жучка семенила у его ноги, низко опустив морду к полированному камню. Вдруг собака замерла, подняла морду к потолку и тихо, глухо зарычала.
Из глубины центрального зала, скрытого за тонированными перегородками кардиозоны, доносился звук.
Мерный, ритмичный, пугающе монотонный.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Словно кто-то бежал по резиновому покрытию в мягких кроссовках, не сбиваясь с темпа и не делая пауз на вдох. Звук накатывал волнами, сопровождаемый низким электрическим свистом мощного электромотора беговой дорожки.
Я сделал знак рукой оставаться на месте, перехватил поудобнее монтировку и медленно заглянул за угол стеклянной стены.
Спортивный зал был огромным — метров шестьдесят в длину, заставленный рядами тренажеров из черной матовой стали и хрома. Вдоль панорамного остекления тянулась шеренга профессиональных кардиостанций.
И на третьей дорожке бежал человек.
Это был высокий, мускулистый мужчина лет сорока пяти в фирменных компрессионных леггинсах и майке с логотипом клуба. На его запястье мигал фитнес-браслет, на шее болтались беспроводные наушники.
Беговое полотно под его ногами неслось с сумасшедшей скоростью — судя по светящемуся табло консоли, скорость стояла на отметке восемнадцать километров в час, а счетчик дистанции показывал безумные сорок семь километров.
Мужчина бежал неестественно прямо, задрав подбородок к потолку. Подошвы его дорогих кроссовок были стерты до дыр, из разорванной ткани на пятках сочилась сукровица, оставляя на черной резине полотна размазанные бурые следы. Нижняя челюсть бегуна отвисла, с губ свисали длинные нити серой тягучей слюны, а глаза… глаза были абсолютно белыми, подернутыми мутной белесой пленкой катаракты.
Он не дышал тяжело, как дышат загнанные марафонцы на пределе сил. Из его горла вырывался лишь сухой, свистящий хрип, совпадающий с каждым третьим шагом:
— Темп… держать темп… сжигаем жир… пульсовая зона…
Чуть дальше, в зоне свободных весов, на наклонной скамье лежал второй. Молодой парень с рельефными плечами, в одних тренировочных шортах. Он держал в заклинивших, побелевших пальцах пустой хромированный гриф от штанги и с чудовищной механической методичностью выжимал его от груди вверх. Раз. Два. Три.
Локтевые суставы парня хрустели при каждом распрямлении с сухим щелчком ломающихся костей. Мышцы груди свело судорогой, кожа вокруг ключиц посинела от кровоизлияний, но он продолжал двигать руками вверх и вниз, шевеля потрескавшимися губами без звука.
Марина, заглянувшая через мое плечо, судорожно зажала рот ладонью. Плечи ее затряслись в беззвучном рыдании.
— Господи… — прошептала она, сползая по косяку. — Это же Вадим… старший тренер по триатлону… Он со мной на открытии разговаривал… Он нормальный был…
— Он и сейчас выполняет регламент тренировки, — холодно и тихо сказал я, оттаскивая девушку назад в холл. — Синдром зациклил двигательный паттерн. Профессиональная память мышечной коры. Мозг выгорел, но программа продолжает крутить мотор, пока есть гликоген в тканях.
— Их нельзя… окликнуть? — Кирилл стоял белый как мел, прижимая к груди рюкзак.
— Окликнешь — получишь спринтера на скорости двадцать километров в час прямо себе в горло, — отрезала Наташа, неслышно подошедшая сзади с монтировкой наперевес. — Я такое на автобазах видела, когда пацаны тормозной жидкости наглотаются. Двигаются на чистых рефлексах, боли не чувствуют вообще. Если полотно под ним остановится, он бросится на первый попавшийся движущийся предмет. Нас здесь быть не должно.
— Согласен, — я развернулся к выходу. — Воду набрали, уходим.
В этот момент под высоким потолком холла раздалось тихое шипение.
Мы синхронно вскинули головы.
Из десятка миниатюрных латунных форсунок, встроенных в подвесные панели вентиляции прямо над нашими головами, вырвались плотные, холодные конусы белесого пара.
Воздух мгновенно наполнился влажным туманом с отчетливым ароматом ментола, горького миндаля и перекиси водорода. Мельчайшие капли осели на стеклах моих очков, на волосах Марины, на шерсти зарычавшей Жучки.
— Что это за дрянь?! — Михалыч рванул край ватника, закрывая нос и рот плотной тканью. — Газ?!
— Это система туманообразования, — Марина закашлялась, мотая головой. — Мистинг… премиальная подача пептидных комплексов для омоложения кожи прямо в воздух… Они хвастались этой установкой в релизах… Говорили, инновационная аэрозольная среда для регенерации клеток без инъекций…
Я замер, глядя на латунные форсунки.
В голове щелкнуло. Пазл, разрозненные куски которого преследовали меня последние сутки — странный кашель курьера у моей двери, белые глаза бегунов на МКАДе, перевернутые фургоны доставки и эта стерильная чистота закрытого клуба — внезапно сошелся в одну жесткую, циничную логистическую цепочку.
Они не придумывали вирус. Они продавали воздух.
Дорогой, премиальный аэрозоль вечной молодости для тех, кто мог себе позволить платить миллионы за иллюзию бессмертия. И эта система была смонтирована здесь, в закрытых контурах для элиты, задолго до того, как город захлебнулся в утреннем кошмаре.
Я подошел к рецепции, перегнулся через белую стойку и сгреб с полки стопку рекламных материалов.
Глянцевая брошюра на шелковистой бумаге. На обложке красовалось то самое стилизованное изображение двойного вихря и крупный слоган: «Эволюция. Программа управляемой клеточной адаптации. Инновационная сеть автономных дисперсионных узлов».
На развороте была напечатана схематичная карта Москвы с восемью аккуратными синими точками в границах Западного административного округа. Четыре точки стояли на закрытых элитных поселках, две — на транспортных узлах, одна — прямо здесь, на Новой Риге. И еще одна — в самом центре города, у правительственной набережной.
Никаких городских фонтанов. Никаких апокалиптических прорывов канализации.
Ровно восемь закрытых пилотных площадок с автономным питанием и промышленными нагнетателями высокого давления. Программа проходила полевые испытания на самых богатых и доверчивых клиентах столицы.
— Гляньте сюда, — я бросил брошюру на стеклянный столик перед Наташей и Михалычем. — Они тестировали продукт. Без утвержденных протоколов безопасности. Побочный эффект накрыл резидентов в первую очередь.
— Суки сытые… — глухо выругался Михалыч, сжимая топорище до хруста сухожилий. — Сами себя законсервировали. А людей за забором за что потравили?
— Аэрозоль ушел в вентиляцию и дренаж, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает холодная, контролируемая ярость. — Концентрации хватило, чтобы запустить каскад по цепочке контактов.
Внезапно в тишине рецепции раздался резкий, металлический щелчок.
На потолочной балке прямо над стойкой администратора ожила купольная камера видеонаблюдения.
Черный стеклянный шар с тихим жужжанием сервоприводов повернулся вокруг своей оси, опустил объектив и замер, наводясь точно на меня. В глубине темной оптики вспыхнул тусклый красный светодиод оптического автофокуса.
— Кирилл, отойди от стойки, — негромко скомандовал я, не сводя глаз с объектива.
— Это не я, Тёма, — парень испуганно отступил на шаг, поднимая руки. — Я даже к клавиатуре не прикасался!
Камера издала серию коротких электронных щелчков, настраивая приближение.
На моноблоке рецепции фоновое окно с расписанием спа-процедур свернулось. Экран моргнул, залился темно-серым фоном, и по нему побежали зеленые строки системных команд.
В верхнем углу монитора появилось цифровое фото.
Мое фото. Сделанное полгода назад на белом фоне служебного кабинета клиники во время той самой злополучной корпоративной диспансеризации по расширенному полису ДМС. Я в том же темно-синем костюме, в очках, с дежурной кислой улыбкой офисного сотрудника, мечтающего поскорее закрыть обходной лист.
Рядом с фотографией замигала крупная плашка уведомления: «Идентификация подтверждена. Субъект зарегистрирован в реестре доклинических исследований. Код биопрофиля активен. Приоритет сопровождения — абсолютный».
Из скрытых потолочных динамиков раздался спокойный, бархатный, синтезированный женский голос, отрегулированный на идеальную громкость бизнес-презентаций:
— Добро пожаловать в велнес-пространство «Эволюция», Артём Игоревич. Ваш персональный статус обновлен. Пожалуйста, оставайтесь на месте до прибытия дежурного медицинского координатора. Выход из периметра временно ограничен в целях вашей биологической безопасности.
Звякнуло реле. Тяжелые стеклянные двери центрального входа за нашими спинами с глухим стуком сдвинулись, ригели электронных замков вошли в пазы, и зеленая подсветка турникетов сменилась на мертвый, ровный алый цвет.