Дедлайн апокалипсиса
— А-а-а! Сука! — из горла парня вырвался тонкий, захлёбывающийся крик боли. Он судорожно схватился обеими руками за правый голеностоп, подтягивая колено к подбородку.
Водитель фургона у забора мгновенно обернулся. Увидев у своей машины чужих людей, он выхватил из кобуры травматический пистолет и заорал в рацию:
— Тревога! Нападение на служебный транспорт! Они здесь!
Из-за угла клуба уже доносился топот тяжёлых армейских берцев второй группы оцепления.
— Артём, бросай его, уходим! — крикнула Наташа, высунувшись из водительского окна. Дизель взревел, машина дёрнулась на метр вперёд. — Нас сейчас срежут!
— Тёма… нога… я не могу встать… — Кирилл смотрел на меня снизу вверх расширенными от ужаса и боли глазами. По его бледному лицу катился крупный пот.
Бросить его означало вернуться к прежней жизни — к той, где люди были просто фамилиями в штатном расписании, строчками сокращений и расходным материалом чужих отчётов. Офисный менеджер внутри меня орал: «Оценивай риски, спасай большинство!».
Но я уже не сидел на кухне в белой рубашке.
— Заткнись и хватайся за шею! — рявкнул я, падая перед ним на колени.
Я подхватил левой рукой кейс с его дроном, правой вцепился в лямку его худи и рывком взвалил парня себе на плечо. Кирилл застонал, неловко волоча правую ногу по мокрому бетону. Сустав на его щиколотке уже начал распухать, неестественно вздуваясь под тканью спортивных штанов.
Сзади щелкнул выстрел. Резиновая пуля со звоном отрикошетила от железного бака в полуметре от моего уха.
— Держись, пацан! — Михалыч свесился из салона фургона почти до пояса, перехватил Кирилла за шиворот железной хваткой пенсионера-спасателя и одним могучим рывком втянул его внутрь.
Я запрыгнул следом, едва не оставив подошву ботинка на асфальте. Рука Марины с силой рванула массивную сдвижную дверь на себя — замок щёлкнул, отсекая улицу.
— Держитесь за железо! — гаркнула Наташа спереди.
Она втопила педаль газа в пол. Тяжёлый бронированный фургон взвыл всеми шестью цилиндрами, с визгом провернул колёса и рванул вперёд, снося хлипкий автоматический шлагбаум служебного выезда. Пластиковая стрела разлетелась в щепки, осыпав лобовое стекло белыми осколками.
В борт с глухим ударом прилетела ещё одна резиновая пуля, но бронированная сталь кузова даже не прогнулась. Машина заложила крутой вираж, выскочила на полупустую второстепенную улицу и на полной скорости устремилась прочь от оцепленного фитнес-клуба.
В грузовом отсеке воцарился тяжёлый, сбитый хаос.
Кирилл сидел на полу, привалившись спиной к перегородке кабины. Он тяжело, прерывисто дышал сквозь стиснутые зубы, одной рукой прижимая к себе кейс с аппаратурой, а другой ощупывая лодыжку. Ступня болталась под неправильным углом, вокруг косточки на глазах наливался багровый отёк.
— Связки, — мрачно констатировал Михалыч, опустившись рядом на колени и осторожно прощупывая сустав сквозь носок. При каждом прикосновении Кирилл вздрагивал и с силой зажмуривался. — Перелома вроде нет, кости целы, но растянул ты её, парень, в хлам. Никаких пробежек. Наступишь — взвоешь.
— Дрону… кранты? — хрипло выдавил Кирилл, не глядя на ногу.
— Цел твой дрон, в кейсе сидит, — бросил я, переводя дыхание и вытирая со лба холодный пот. — А вот ты — калека на ближайшие две недели. Герой, блин. Зачем через бордюр сиганул?
— Думал… быстрее будет, — виновато пробормотал он, опуская глаза.
— Быстрее только на тот свет принимают, без очереди, — буркнул Михалыч.
Я огляделся по сторонам. Спешка стоила нам дорого: большая часть наших припасов осталась в той самой спортивной сумке, которую мы бросили в клубе во время газовой атаки. Осталась лишь пара банок консервов в карманах да полбутылки воды у Марины.
Зато трофеи внутри ведомственного броневика оказались куда серьёзнее.
На боковой полке в металлическом держателе стояли две тяжёлые профессиональные рации с гарнитурами скрытого ношения. Рядом висела армейская оранжевая аптечка первой помощи — с эластичными бинтами, ампулами обезболивающего и индивидуальными перевязочными пакетами.
А на пассажирском сиденье рядом с Наташей лежал массивный служебный планшет в противоударном прорезиненном чехле.
Я перелез вперёд и взял планшет в руки. Экран был разблокирован.
На карте города, разбитой на сектора, мигали десятки отметок. Большинство центральных и спальных районов горели тревожным оранжевым и багровым цветом с пометками «Карантинное блокирование» и «Контроль утрачен».
Но один крупный сектор на западе — за МКАДом, в районе элитных коттеджных посёлков по Новорижскому и Рублёво-Успенскому шоссе — был ровно закрашен мягким салатовым цветом. Поверх него висела ведомственная плашка:
«Зона санитарной автономии. Уровень угрозы: Минимальный. Объект снабжения первой категории».
— Наташа, смотри, — я сунул планшет под нос таксистке.
Она мельком глянула на экран, не отрывая взгляда от дороги:
— Рублёвка? Кто бы сомневался. У них и при чуме асфальт шампунем моют.
— Там обозначен действующий медицинский пункт и частный санитарный периметр, — быстро сказал я. — Кириллу нужен врач и нормальная фиксация голеностопа, иначе парень останется хромым. Нам нужно укрытие, чтобы осмотреться. Рули туда.
Михалыч сзади, уже накладывавший тугую повязку из эластичного бинта на распухшую ногу парня, поднял на меня тяжёлый, недоверчивый взгляд:
— К богатеям собрался, Соколов? Ты думаешь, нас там с оркестром ждут? Они в мирное время за трёхметровыми заборами с собаками сидели, а сейчас и подавно из пулемётов встретят.
— У нас служебный транспорт ДАП, рации и формальное право запросить медпомощь, — возразил я, пытаясь мыслить логически. — На карте этот сектор значится как безопасный. Если мы останемся в городе с раненым на руках, нас прижмут на первой же заправке.
Марина, осторожно гладившая Жучку по загривку, скептически хмыкнула:
— Артём, я в этих посёлках корпоративы вела. «Безопасный сектор» для них значит только одно: безопасность тех, кто заплатил за охрану. Для всех остальных там — шлагбаум и автоматчики на вышках.
— Других вариантов нет, — отрезал я, глядя на побледневшего Кирилла. — Проверим. Если там действительно порядок — вылечим парня и решим, что делать дальше.
Фургон нёсся на запад по разбитым полупустым магистралям, оставляя за собой дымящиеся кварталы. Мы вырвались из оцепления, но цена этого рывка уже пульсировала под тугой повязкой на ноге нашего единственного оператора.
Глава 8
Салон ведомственного микроавтобуса пах казённым дезинфектантом, хлоркой и холодным пластиком.
Этот запах въедался в ноздри, перебивая даже застарелый дух сырой осенней травы и кошачьей шерсти. Подвеска у тяжёлого бронированного фургона оказалась дубовой: каждый стык плит на технологической бетонке отзывался в позвоночнике глухим ударом. Машина не была создана для комфорта. Её проектировали с одной конкретной целью — быстро доставить шестерых бойцов в резиновых комбинезонах до точки зачистки и так же быстро вывезти опечатанный груз.
Наташа сидела за рулём, вцепившись в баранку так, будто пыталась её задушить.
— Ну и корыто, — процедила она сквозь зубы, дёргая массивный рычаг механической коробки. Коробка отозвалась утробным скрежетом шестерён. — Сцепление длинное, как полярная ночь, гидроусилитель воет, обзор в зеркалах никакой — бронеплиты пол-окна перекрывают. Чиновничий бронепоезд, мать его за ногу.
— Зато броня по кругу и солярки три четверти бака, — отозвался я с переднего пассажирского сиденья, перебирая на коленях трофейное имущество.
Добыча после спешного отхода с заднего двора фитнес-клуба выглядела внушительно, но баланс всё равно сходился со скрипом. Мы разжились двумя армейскими портативными рациями с гарнитурами, оранжевой пластиковой аптечкой первой помощи, массивным защищённым планшетом в резиновом чехле и самим фургоном. Но расплата настигла нас мгновенно. При бегстве через забор мы бросили почти весь запас сухпайков и питьевой воды, а самое главное — потеряли ход.
Кирилл лежал на рифлёном полу грузового отсека, привалившись спиной к запасному колесу. Его правая нога была вытянута вперёд, а штанина спортивных штанов закатана до колена.
Щиколотка парня распухла до размеров солидной свёклы и на глазах наливалась неприятным багрово-синюшным цветом. Связки голеностопа парень потянул знатно ещё у разгрузочного пандуса, когда попытался перепрыгнуть скользкий бетонный бордюр во время угона фургона.
Михалыч сидел рядом с ним на корточках, натянув поверх своих заскорузлых пальцев тонкие латексные перчатки из аптечки. Выглядело это комично: старый спасатель в драном брезентовом ватнике и с хирургической резиной на руках. Но действовал старик быстро и уверенно. Он осторожно ослабил наложенную ещё при бегстве повязку, проверил кровообращение в пальцах, обработал опухший сустав охлаждающим спреем, отчего Кирилл зашипел, и снова закрепил бинт.
— Терпи, оператор, — приговаривал Михалыч, ловко делая восьмёрку вокруг пятки. — Кость цела, я прощупал. Сустав на месте. Связки только надорвал. До свадьбы заживёт, если дурить не будешь. Жучка, отойди, не мешай.
Рыжая собака послушно уселась у борта, положив морду на лапы, но её единственное уцелевшее ухо непрерывно подёргивалось, ловя каждый звук за тонким железом кузова. Рядом с ней стояла пластиковая переноска. Барсик внутри перестал бесноваться — видимо, качка и ровный гул мотора подействовали на жирного британца лучше валерьянки.
Марина устроилась на откидном сиденье напротив. Её розовый дутый жилет был измазан сажей и побелкой, тушь окончательно размазалась под глазами, но телефон она держала включённым. Экран мобильника по-прежнему показывал перечёркнутый кружок сети, но камера исправно фиксировала происходящее.
— Вы на этот экран посмотрите, — тихо сказала она, кивая на планшет в моих руках. — Там же карта открыта.
Я нажал боковую кнопку служебного терминала ДАП.
Толстое стекло с защитной плёнкой ожило, показав топографическую сетку Московской области. Система работала в автономном режиме без подключения к внешней сети — все карты были зашиты в память устройства заранее. На карте горели разноцветные зоны. Красным были залиты почти весь центр, МКАД и вылетные магистрали. Жёлтым мигали полосы санитарных кордонов.
А на западе, в районе элитных коттеджных посёлков за Рублёво-Успенским шоссе, светилась аккуратная, манящая зелёная клякса.
«Сектор санитарной стабилизации и автономного размещения „Запад-1“», — гласила надпись под гербом ведомства.
— Зелёный сектор… — протянул Кирилл, приподнимая голову с пола и морщась от боли. — Прямо как в выживачах. Зона безопасности. Там, наверное, полевой госпиталь, фильтрация, врачи нормальные с гипсом… Тёма, давай туда. Я на одной ноге долго не протяну, если опять придётся по гаражам скакать.
— Госпиталь, ага, — хмыкнула Наташа, не отрывая взгляда от пустой мокрой дороги. — Разбежались они тебе гипс накладывать. Ты ценник на землю в тех краях знаешь, программист? Там сотка стоит как твоя квартира в Чертаново со всеми почками жильцов. Если там и есть зелёная зона, то только для тех, у кого золотая карта с безлимитным овердрафтом.
— Наташа права, — я потёр воспалённые от недосыпа глаза. — Государственные службы при катастрофах никогда не разворачивают спасательные лагеря в тупиковых посёлках за пятиметровыми заборами. Лагеря ставят на стадионах, в аэропортах или на широких площадях, где есть подъездные пути для сотен машин. А здесь — закрытый анклав. Но выбирать нам не приходится. До городской черты мы не доедем — там всё перекрыто. А парню нужен покой и нормальная шина. Двигаем к посёлку.
Внезапно под потолком кабины что-то тихо, противно щёлкнуло.
На центральной консоли приборной панели, прямо над блоком климат-контроля, вспыхнул крошечный круглый индикатор. Он не горел постоянным светом — он мерно, ритмично пульсировал тревожным янтарным огоньком.
Раз в две секунды. Миг — пауза. Миг — пауза.
— Это ещё что за гирлянда? — нахмурилась Наташа, косясь на огонёк.
Я наклонился к панели, вглядываясь в едва заметную гравировку на пластике рядом со светодиодом. Буквы были мелкими, казенными: блок телеметрического контроля и удалённой диспетчеризации.
Холодный пот мгновенно прошиб спину.
— Тормози, — выдохнул я.
— Чего? — таксистка сбавила ход, но ногу с педали не убрала. — Мы посреди развязки почти.
— Сбрось скорость и прижмись к обочине! — рявкнул я, и собственный голос сорвался на хрип. — Это маяк. Служебный спутниковый трекер. Он активен.
Наташа выругалась сквозь зубы и плавно увела фургон на раскисшую обочину под прикрытие заброшенного рекламного щита. Колёса захлюпали по мокрой глине, машина замерла.
— Как активен? — подал голос Кирилл с пола. — Связи же нет! Вышки лежат, интернет сдох!
— Гражданские вышки лежат, — я указал пальцем на потолок кабины, где на крыше угадывался силуэт приплюснутой грибовидной антенны. — А ведомственная спецсвязь работает на низкоорбитальных спутниках и служебных ретрансляторах. Этот фургон числится на балансе ДАП. Как только мы выехали за ворота клуба и машина набрала скорость, автономный блок передал координаты в центральную диспетчерскую. Сергей Петрович прямо сейчас видит нашу точку на своём мониторе. С точностью до пяти метров.
В тишине салона стало слышно, как дождь монотонно стучит по бронированной крыше.
— Оторвать его можно? — Михалыч поднялся во весь рост, заглядывая в кабину. В его руке уже блеснул тяжелый плотницкий топор. — Давай панель вскрою, проводку перерублю.
— Не трогай проводку, дед! — остановила его Наташа, выставляя ладонь. — На этих спецмашинах блок слежения завязан на реле блокировки стартера и топливный клапан. Рубанёшь шлейф — сработает аварийный протокол. Клапан захлопнется, солярка перестанет поступать в рампу, и мы встанем прямо здесь памятником дурости. Без шансов завестись.
— И сколько они нас уже ведут? — тихо спросила Марина, прижимая к себе сумку.
— Минут двадцать, — я взглянул на наручные часы. — С момента выезда на шоссе.
Словно в подтверждение моих слов, на приборной панели ожила коротковолновая рация.
Динамик зашипел, захрипел статикой, и сквозь треск помех пробился резкий, металлический щелчок несущей частоты. Затем раздался знакомый, размеренный, до тошноты правильный голос Сергея Петровича:
— Борт сорок два, ответьте базе. Повторяю: борт сорок два, немедленно подтвердите статус экипажа.
Пауза в пять секунд. Мы сидели не шевелясь, боясь даже вздохнуть.
— Соколов, я знаю, что вы меня слышите, — голос чиновника звучал так сухо и буднично, словно он диктовал повестку на утренней планёрке. — Угон специального транспорта мобильной инспекции квалифицируется как тяжкое преступление в условиях особого положения. Вы движетесь по маршруту тридцать семь в направлении второго регулируемого сектора. Предупреждаю: движение по путепроводу закрыто. На шестнадцатом километре развёрнут стационарный контрольно-заградительный пост номер четыре. Вам предписывается сбавить ход, заглушить двигатель и ожидать прибытия группы перехвата. В случае попытки прорыва заграждения будет применён регламент принудительной остановки с использованием тяжелых средств поражения.
Рация щёлкнула и замолчала, оставив после себя лишь тихий шорох эфирного шума.
— Вот те и зелёный сектор, — выдохнул Михалыч, снимая латексные перчатки и швыряя их в угол. — Обложили, как волков на номерах.
— Наташа, что там впереди по трассе? — спросил я, разворачивая планшет к лобовому стеклу.
— Впереди развязка с путепроводом через железную дорогу, — ответила она, вглядываясь в серую дождливую муть. — Метров восемьсот осталось. Дорога сужается, мост огорожен отбойниками. Свернуть на скорости некуда — слева откос в кювет, справа бетонная подпорная стена. Если там стоит заслон — мы идём аккурат в мышеловку.
— Проедем чуть вперёд, на малом ходу, — решил я. — Надо увидеть этот пост своими глазами. Фары выруби, ползи на габаритах.
Фургон мягко тронулся с места. Дизель урчал приглушённо. Наташа вела машину у самой кромки асфальта, укрываясь за мокрыми кронами придорожных лип.
Через пятьсот метров дорога пошла на плавный подъём, огибая лесополосу. За поворотом открылась широкая площадка перед мостовым переходом.
Наташа плавно нажала на тормоз.
Зрелище перед нами начисто перечёркивало любые надежды на мирный проезд.
Въезд на путепровод был перекрыт основательно. Поперёк всех трёх полос движения в шахматном порядке стояли массивные железобетонные блоки. Между ними были растянуты полосы принудительной остановки — тяжёлые шипастые ленты, способные вспороть даже бронированную резину грузовика.
По краям площадки стояли два таких же чёрных микроавтобуса ДАП с включёнными синими маячками. Рядом с машинами дежурили шестеро бойцов в полных защитных костюмах, в касках и с карабинами наперевес. На крыше одного из фургонов был смонтирован мощный галогеновый прожектор, чей белый луч медленно шарил по пустой трассе.
Они не просто ждали нас — они готовились к встрече.
— Шесть стволов, бетон и шипы, — Наташа положила руки на колени. — На таран идти бесполезно. Машина тяжёлая, первый блок мы, может, и сдвинем, но шипы распорют передние скаты, радиатор впечатается в двигатель, и мы останемся сидеть в консервной банке посреди их прицелов. Нас даже выковыривать не станут — просто зальют газом через воздухозаборники.
— Разворачиваться? — спросила Марина, прижимая к груди переноску.
— Сзади хвост, — я указал в зеркало заднего вида.
Там, километрах в двух позади, на пустом шоссе уже мелькали далёкие всполохи проблесковых маячков. Сергей Петрович отправил резервную группу по нашему сигналу с трекера. Коробочка захлопывалась.
— Соколов, решай, — Михалыч подошёл вплотную к водительской перегородке. — Времени две минуты. Дальше нас срисует прожектор.
Я лихорадочно всматривался в топографическую карту на планшете.
Логистический ум выстраивал варианты, безжалостно вычёркивая заведомо провальные. Прямой прорыв — гибель. Разворот — лобовое столкновение с группой преследования. Сдаться — значит отдать себя на опыты в закрытую лабораторию, а остальных отправить в изолятор временного содержания, где в условиях хаоса они просто сгниют без еды и помощи.
И тут мой взгляд зацепился за тонкую прерывистую линию на экране.
Она отходила от основного шоссе за сто метров до моста и круто ныряла вниз, под насыпь.
— Наташа, смотри вправо, — я ткнул пальцем в боковое стекло. — Вон там, где заканчивается металлический отбойник. Видишь технологический съезд?
Таксистка прищурилась, вглядываясь в темноту под дождём:
— Вижу старую грунтовку к водоотводной канаве. Там колея от тракторов и уклон градусов в тридцать. Глина чистая. Мы на этой трёхтонной дуре туда ухнемся — обратно уже не вылезем.
— Нам и не надо обратно, — отрезал я. — Грунтовка идёт вдоль лесополосы и упирается в дренажный коллектор под путепроводом. За коллектором начинается гравийная дорога к хозяйственному въезду того самого коттеджного посёлка. Зелёного сектора. До него по прямой меньше километра.
— А машина? — тихо спросил Кирилл.
— Машину мы списываем, — твёрдо сказал я. — Она отработала своё. С этим трекером она для нас не транспорт, а радиомаяк на лбу. Пока они ждут нас на асфальте, мы уходим низом. Наташа, сможешь положить фургон в канаву так, чтобы он перекрыл проезд для их машин, а мы успели выскочить?
Наташа посмотрела на меня долгим, немигающим взглядом. В её глазах мелькнуло то самое профессиональное безумие водителя, которому предложили исполнить трюк на грани фола.
— Смогу, — выдохнула она. — Дёрну ручник в конце спуска, поставлю поперёк лотка. Но удар будет приличный. Держитесь за всё, что прикручено. Пацана держите!
Михалыч упал на колени, накрыв Кирилла своим телом и прижимая его здоровую ногу к полу. Жучка забилась под сиденье. Марина вжалась в угол, закрывая переноску обеими руками.
— Погнали! — крикнула Наташа и до упора вдавила педаль газа.
Тяжёлый дизель взревел. Фургон сорвался с места, взвизгнув заблокированным дифференциалом, выскочил из-под прикрытия деревьев и резко вильнул вправо — мимо начала отбойника, прямо с крутой насыпи в темноту!
На КПП перед мостом заголосили сирены.
Белый луч прожектора метнулся по трассе, мазнул по нашему борту, выхватив в темноте летящую в кювет махину. Раздались два сухих, хлестких хлопка — пули щелкнули по бронированной крыше, выбив сноп искр, но было уже поздно.
Гравитация взяла своё.
Микроавтобус с чудовищной силой ухнул вниз по глинистому склону. Ветки придорожного кустарника с оглушительным треском захлестали по лобовому стеклу. Нас подбросило, в кузове всё загрохотало. Я вцепился в поручень обеими руками, чувствуя, как ремень безопасности врезается в ключицу.
Внизу блеснуло черное зеркало раскисшей дренажной канавы.
Наташа рванула ручник на себя и выкрутила руль влево до упора.
Задний мост фургона сорвало в занос. Три тонны бронированного железа развернуло боком. Машина с оглушительным, чавкающим ударом впечаталась правым бортом в бетонную трубу коллектора и замерла под углом в сорок пять градусов, намертво заклинив узкий технологический проезд.
Из-под капота с шипением повалил белый пар. Рулевая тяга лопнула с металлическим звоном, переднее правое колесо вывернуло под неестественным углом. Двигатель чихнул, выбросил облако сизого дыма и заглох.
Тишина обрушилась на нас как бетонная плита.
Слышно было только прерывистое дыхание людей, шипение раскалённого коллектора и стук дождевых капель по искорёженному металлу.
— Все… целы? — прохрипел я, отстёгивая заклинивший замок ремня.
— Живой, — донёсся с пола приглушённый голос Кирилла. — Но ногу… ногу тряхнуло знатно.
— Нормально всё, — Михалыч поднялся, отряхивая ватник. — Защита сработала. Жучка, вылезай.
Марина сидела бледная, но переноску держала мёртвой хваткой. Кот внутри даже не пискнул, лишь часто моргал.
Наташа сидела за рулём, тяжело дыша. Лоб её был разбит о козырёк, по щеке текла тонкая струйка крови, но взгляд оставался ясным и злым.
— Всё, приехали, — сказала она, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Подвески нет, рулевой нет. Машина труп.
— Эвакуация! — скомандовал я, выбивая ногой перекошенную боковую дверь. — Быстро! Забираем только то, что унесём на себе!
Мы вывалились наружу, в холодную жижу канавы.
Глина засасывала ботинки по щиколотку. Я закинул за спину рюкзак с дроном Кирилла, сунул защищённый планшет в глубокий карман куртки, а вторую рацию закрепил на поясе. Аптечку забрала Марина, повесив её на плечо поверх сумки. Наташа вытащила из кабины монтировку, а Михалыч поправил топор.
Я подошёл к Кириллу. Парень попытался наступить на больную ногу, охнул и едва не рухнул в грязь.
— Опирайся, — я подставил ему правое плечо. Михалыч молча зашёл слева и подхватил парня под другую руку.
Кирилл повис между нами, сжав зубы и волоча забинтованную ступню. Каждый шаг давался ему с трудом, но он молчал, не жалуясь.
Сверху, с насыпи, донеслись крики и свет тактических фонарей. Патрульные с блокпоста поняли маневр и теперь продирались сквозь мокрый кустарник к месту аварии. Но наш фургон, намертво застрявший в лотке канавы, перекрывал им прямой проход. Чтобы обойти его, бойцам в тяжёлой экипировке требовалось время.
— В лес, — скомандовал я. — Через насыпь к гравийке!
Мы двинулись вглубь лесополосы.
Мокрые сосновые ветки хлестали по лицам, под ногами чавкала прелая хвоя. Дождь усиливался, смывая наши следы. Скорость группы упала почти втрое: тащить взрослого парня по раскисшему лесу в темноте было адским трудом. Мои лёгкие горели, мышцы спины ныли, но мы шли вперёд, шаг за шагом.
Через двадцать минут изнурительного марша сосняк внезапно расступился.
Мы вышли на край широкой просеки, за которой начиналась асфальтированная подъездная аллея.
Впереди, сквозь пелену дождя, вздымалась монументальная стена.
Четырёхметровый забор из колотого гранита, увенчанный тяжёлой кованой решёткой с пиками. Вдоль стены через каждые пятьдесят метров стояли мачты с камерами кругового обзора и инфракрасными прожекторами. За забором виднелись верхушки ухоженных декоративных туй, крыши гигантских особняков в стиле неоклассицизма и мягкий, ровный свет автономных уличных фонарей.
Посреди стены возвышались массивные въездные ворота из воронёной стали.
Над воротами горела золотая вывеска с гербом: «Коттеджный посёлок премиум-класса „Сосновый бор“».
А прямо перед воротами, под навесом контрольно-пропускного пункта из пуленепробиваемого стекла, стояли двое.
Охранники в чёрной тактической форме, в бронежилетах и с автоматическими карабинами. Они стояли спокойно, уверенно, укрывшись от дождя, попивая горячий кофе из бумажных стаканчиков. Посёлок жил своей сытой, защищённой жизнью, совершенно не замечая катастрофы, поглотившей остальной мир.