Дальнейшая беседа потекла легко и непринуждённо. Через слово уже смеялись и хохотали, а то и вовсе, не сговариваясь, как по команде, бросались обнимать друг друга, в стихийном любвеобильном порыве вскакивая со своих мест.
Под конец и вовсе запели.
Репертуар состоял преимущественно из русских народных песен. И не потому что Изольда Ивановна современную эстраду не жаловала. Просто в минуты особой радости и душевного подъёма хочется петь именно их.
Пели громко, голосисто. Хотя и не слишком стройно. Как говорится, кто в лес, кто по дрова.
Песни, правда, быстро закончились. Глафира, к своему стыду, с фольклором была знакома поверхностно, а петь одной Изольде Ивановне не хотелось. Стали думать-вспоминать, что бы ещё такое исполнить. Думали-думали, вспоминали-вспоминали, вспомнили — «Во поле берёзка стояла».
Тут и вовсе такое веселье пошло, такое народное гулянье развернулось. Поднялись, расставили руки пошире и, не переставая горланить, принялись хороводы водить.
Нетрудно представить, какой эффект произвело это зрелище на Семёна Петровича, человека нежного и впечатлительного, когда он, вынужденный слушать, как фальшивят за стеной две пьяные неугомонные женщины (не забывайте, он был учителем музыки), потерял всякое терпение и вошёл (разумеется предварительно постучавшись) в незапертую дверь.
Потрясенный Семён Петрович застыл, словно персонаж с картины Карла Брюллова «Последний день Помпеи», постоял так минуту-другую и, отойдя от первых впечатлений, сдавленным голосом произнёс:
— Пупсик, пожалуйста, пойдём домой.
Женщины остановились и посмотрели на Семёна Петровича так, будто перед ними возникло приведение.
Изольда Ивановна сделала шаг назад, смерила мужа оценивающим взглядом, икнула и с мечтательным видом произнесла:
— Так вот ты какой…
Семён Петрович не знал, как себя вести. Никогда ещё не видел он жену в таком состоянии.
— Пупсичек, умоляю пойдём домой, — снова пролепетал он.
— Сеня, я не могу, — сказала Изольда Ивановна с таким серьёзным и ответственным видом, будто речь шла о долге перед Родиной.
— Но …почему? — взмолился Семён Петрович.
Изольда Ивановна приблизилась и сообщила ему на ухо:
— Мы ещё про берёзку не допели.
Деваться было некуда.
— Ну, хорошо, вы допойте, а я тебя тут подожду.
Получив одобрительный кивок от жены, Семён Петрович встал в сторонку, а женщины, приготовившись петь, снова взялись за руки.
Но через секунду передумали. Изольда Ивановна кинула загадочный взгляд на мужа и поманила его к себе.
— Вот что Сеня, нечего дурнем стоять — будешь берёзкой, — сообщила она радостную весть.
Заключив Семёна Петровича в свой тесный круг, певуньи протяжно запели.
После того, как были пропеты слова «Во поле берёзка стояла. Во поле кудрявая стояла» Изольда Ивановна опять остановилась.
— Сеня, ну не стой ты истуканом. Ты же берёзка. Кудрявая. Вот и покажи мне это. Сделай ручками вот так. Вот-вот, уже лучше. Ещё раз, сначала.
Пропели заново первый куплет. Изольда Ивановна и на этот раз осталась чем-то недовольна. Прервав песню, набросилась на Семёна Петровича:
— Никуда не годится, Сеня. Ну что ты словно отмороженный какой-то! Ты представь, берёзка стоит одна в поле, на ветру гнётся. Покажи мне, как ты гнёшься на ветру.
Семён Петрович показал.
— Не верю, Сеня! Не-е ве-рю!
Семён Петрович ещё раз показал, стараясь быть при этом как можно более убедительным.
— И про то, что кудрявая не забывай. Где ручки? Так, всё сначала. И помни, Сеня, отличить ноту «до» от ноты «ре» — не главное в этом мире.
Семён Петрович старался, как мог. Уже удачно миновали первый куплет с припевом. Приступили ко второму, тому самому, где говорится, что бедную берёзку собираются «заломать». С какого-такого перепуга непонятно, но разбираться было недосуг.
Семёна Петровича охватила паника. Нервы не выдержали. Вырвавшись из цепких женских объятий, он с криком «Караул!» самым постыдным образом бежал прочь.
Женщины недоумённо переглянулись.
— Он у меня такой впечатлительный, — виновато пожала плечами Изольда Ивановна.
— Пожалуй, Изольда Ивановна, вам, и правда, пора домой. Будем надеяться на то, что Семён Петрович не успеет дозвониться до психушки.
— Да-да, вы правы, — обеспокоенно закивала головой Изольда Ивановна и направилась к двери.
Но перед тем как уйти, обернулась, подмигнула Глафире и выдала на прощанье:
— А жизнь и правда не такая уж и плохая штука!
Глава 3. На войне как на войне
На следующее утро Глафира проснулась в на редкость хорошем настроении. Голова не то, что не болела, была ясной как никогда. Странно, подумала она, а говорят, что после пьянки наоборот всё бывает.
Вот и верь после этого людям.
Достала стремянку, стала рыться на антресолях.
В результате выгребла из-под завалов начатую, но не использованную до конца, большую металлическую банку с краской. На всякий случай поболтала — вдруг высохла. Краска — ура! — издав гулкий утробный звук, тяжело болтанулась внутри.
Спустившись, продолжила поиски. У Ляльки был где-то набор масляных красок для живописи. Ага, вот он — в письменном столе.
Одела старый джинсовый комбинезон, повязала волосы яркой косынкой и, присовокупив к найденному богатству пару бэушных кистей, направилась к Изольде Ивановне.
Та открыла дверь с сияющей улыбкой на лице. Да, так с похмелья не улыбаются, в подтверждение своих недавних мыслей отметила про себя Глафира.
— Вот, Изольда Ивановна, будем принимать меры, — объяснила она, кивнув на краску с кистями. — Может, у вас тоже что-нибудь отыщется?
Изольда Ивановна с готовностью отозвалась:
— Есть банка совершенно новой белой масляной краски. Семён Петрович собирался окна красить. Берите. Окна подождут.
Исчезла и через пару минут принесла обещанное.
— То, что надо, — одобрительно мотнула головой Глафира.
Приняв из рук Изольды Ивановны ценный трофей, пристроила его к тому, что имелось и осторожно, соблюдая баланс, перенесла эту пирамиду к месту назначения.
План был такой: разлить белую краску по пустым стеклянным банкам и выдавить в каждую по тюбику из набора для живописи. Но сначала — получить тон, максимально приближенный к цвету стены. Он понадобится для того чтобы закрасить все непотребства.
Глафира смешивала краски и пыталась вспомнить, когда она в последний раз рисовала. Выходило — очень давно. Тогда, когда у неё ещё не кончилось детство. Потом, когда появилась Лялька, и она сама начала ходить в школу, ей, конечно же, тоже приходилось иметь дело с кисточками и красками, но она совсем этого не помнила. Странно — почему?
Изольду Ивановну тем временем, раздирало любопытство. Высунув голову из-за двери, она сначала подглядывала за тем, что происходило на лестничной площадке, но потом не выдержала — подошла.
— Не помешаю? — вежливо поинтересовалась она.
— Пока нет, — ответила Глафира, увлечённо возясь с красками.
Изольда Ивановна вздохнула и по обыкновению начала причитать:
— Что же это делается, а?
Глафира поднесла палец к губам.
— Тише, Изольда Ивановна, враг услышит.
— Какой ещё враг?
— Разве вы не поняли? Нам объявили войну.
— Ох, батюшки мои! — Изольда Ивановна от такой неожиданности чуть не подпрыгнула. — Какую ещё войну?
— Самую настоящую, — было видно, что Глафира не шутит. — А на войне, Изольда Ивановна, как на войне. Главное — разгадать замысел противника. Вот вы как думаете, какая у него цель?
— Ясное дело, какая, — не долго думая, ответила Изольда Ивановна. — Испоганить наш подъезд.
— А вот и нет. — Глафира поставила банку на пол. — Его цель — вывести нас с вами из душевного равновесия. А эти каракули, — продолжала она, показав взглядом на стену, — средство для её достижения. Никогда, ни под каким предлогом нельзя показывать противнику того, что он своей цели добился. На войне это правило номер один. — Глафира ненадолго прервалась и посмотрела на Изольду Ивановну пристально и строго. — Поэтому отныне никаких жалоб, причитаний, обид на судьбу, гнева, раздражения и тому подобных эмоций. Представьте, что враг в любую секунду может стоять у вас за спиной…
Не успела Глафира закончить, как в другом крыле коридора, за лифтом раздался прерывистый глухой звук, похожий на сдавленный, внезапно оборвавшийся кашель.
Может показалось?
Судя по испуганному лицу Изольды Ивановны выходило, что нет.
За лифтом, однако, никого не оказалось. Вероятно, кашляли в другом месте. И только на полу подозрительно валялась недоеденная кем-то покорёженная вобла.
Глафира выбросила воблу в мусоропровод, вернулась и продолжила:
— Правило второе — никогда ничего не бойтесь. Бояться — значит заведомо проиграть.
— Ну как же я могу не бояться, когда я боюсь? Я всю жизнь была ужасной трусихой. Давайте вы лучше одна повоюете, а я как-нибудь в другой раз.
— Не получится. Вы — свидетель, вы видели врага в лицо и даже с ним разговаривали. Значит, вызов сделан и вам.
Изольда Ивановна тяжело вздохнула.
— Ну не вздыхайте вы так ради бога. Не мы начали эту войну. — Глафира взяла Изольду Ивановну за руку. — Нельзя же сдаваться вот так, без боя.
— Но что же я могу поделать? — чуть не плача отвечала та. — Я ведь так боюсь, так боюсь, вы себе и представить не можете.
Глафира кивнула.
— Ладно, продолжайте себе бояться, — на это раз удивительно легко согласилась она, — только делайте это с толком. Например, с сегодняшнего дня бойтесь бояться.
— Как это? — опешила старушка.
— А это уж как хотите. Попробуйте, вдруг получится.
— Совсем вы меня запутали.
— Изольда Ивановна, миленькая, надо же хотя бы попытаться.
Та снова вздохнула.
— Ладно, я попробую.
— Вот и хорошо.
Теперь, после того как были изложены основные положения теории, можно было приступать к практике. Глафира, вооружившись полученной бежевой краской цвета стен, принялась закрашивать надпись. Буквы, если присмотреться, ещё проступали, но уже не так бросались в глаза.
Изольда Ивановна была впечатлена.
— Надо же, почти совсем незаметно, — приободрившись, сказала она.
— Ну, совсем незаметно не получится, — Глафира потеребила деревянной кисточкой кончик носа. — Я хоть и не художник, но попробую здесь что-нибудь нарисовать. Правило номер три: нападение — лучший способ защиты.
Изольде Ивановне идея понравилась.
— Значит теперь у нас будет не просто новый, как у всех подъезд, но ещё и самый красивый?
— Вот именно, — с воодушевлением отозвалась Глафира.
— Тогда вот что, вы рисуйте, а я вас своими разговорами больше отвлекать не буду. Домой пойду и тоже какими-нибудь полезными делами займусь. Борща наварю, котлет нажарю, пироги затею. Вам теперь на такие пустяки некогда будет отвлекаться. А когда закончите, будьте любезны к нам с Семеном Петровичем на обед.
Глафира собралась было вежливо, чтобы не обидеть старушку отказаться, но Изольда Ивановна её опередила.
— И никаких отказов. Вам теперь хорошо питаться надо будет.
Ну что тут скажешь!
— Есть! — Глафира вытянувшись по струнке как солдат перед генералом, поднесла ладонь к виску. — Есть — есть!
И обе дружно рассмеялись.
Изольда Ивановна ушла хлопотать по хозяйству, а Глафира присела на ступеньки и начала фантазировать.
Первый образ, который нужно будет нарисовать, должен быть особенным. Образ — послание, который покажет врагу, что она его не боится и готова принять его вызов.
В потоке взбудораженного воображения образы следовали нескончаемой вереницей, сменяя друг друга, но нужный, тот самый никак не приходил.
И вот наконец возник, выплыл из глубин подсознания! Глафира увидела то, что искала: в языках пламени гордую и бесстрашную птицу феникс с женским ликом вместо пернатой головы. Лик был светел и ясен и смеялся в лицо опасности, невзирая на подступающий со всех сторон огонь.
Схватила кисть, начала накладывать на стену яркие смелые мазки. Жадно и лихорадочно, будто последний раз в своей жизни. Руки неистово метались, глаза горели странным, почти безумным огнём.
Когда закончила, не поверила своим глазам. Неужто получилось? Ну, конечно, ещё как получилось! И смеющееся лицо, написанное, может быть, и не слишком умело, по-дилетантски, но имеющее как раз ту степень сходства, которая нужна была для того, чтобы узнать её тому, для кого это предназначалось. И играющие всевозможными оттенками, словно трепещущие, вот-вот готовые к полёту крылья.
Оказывается, в каждом из нас живёт художник. Только мы этого не знаем. Мы, вообще, мало что знаем о себе.
Процесс оказался таким захватывающим и всепоглощающим, что Глафира совершенно забыла о времени. Поэтому ахнула, посмотрев на часы. Вот тебе раз, казалось и часа не прошло, а уже день на исходе.
Оставалось убраться: использованные банки выбросить, кисти помыть, оттереть заляпанный пол. Ну и себя в порядок привести, вон как вся перепачкалась. Это с непривычки. Ничего, краски масляные, в качестве растворителя обычное растительное масло сгодится.
К тому времени, пока закончила, успела проголодаться. Сунулась в холодильник, но тот в очередной раз разочаровал. Ничего интересного. Оно и понятно, для начала это интересное надо ещё приготовить. Снова довольствоваться яичницей? Ни за что. Торт «Сказка»? — тоже не хотелось.
И тут, хоть и с опозданием, вспомнила про Изольду Ивановну.
«Надо что-то делать со своим склерозом! — пробурчала Глафира, мысленно постучав себя по лбу. — Ведь не в первый уже раз». Но долго не самоедствовала, начав улавливать носом, как просачивается из соседней квартиры аромат жаренных домашних котлет и пирогов.
Одна нога здесь, другая там. Выбежала, остановилась, замерев перед заветной дверью, втянула в себя успевшие распространиться по всему подъезду головокружительные запахи и, чтобы не упасть в обморок от счастья, скорее нажала кнопку звонка.
Как преступника влечёт и манит на место преступления, так и Рукоблудному не терпелось вернуться в небезызвестный нам подъезд.
С утра, однако, вышла незадача. Не успел выйти из лифта, как послышался звук открывающейся двери. Пришлось спрятаться за стенным выступом.
Вышла девчонка, держа что-то в руках, и позвонила в соседнюю дверь. Открыла давешняя старуха. После короткого диалога исчезла ненадолго, появилась снова и всучила девчонке какой-то металлический предмет. Краска, догадался Рукоблудный. Ах, вот вы что задумали!
Оставаясь в своём укрытии, Рукоблудный продолжал наблюдать за происходящим, попутно расправляясь с прихваченной по такому случаю воблой. Девчонка поначалу возилась с красками и ничего интересного не происходило, но потом появилась старуха, и между ней и девчонкой завязался разговор.
Содержание разговора ему не понравилось, и он приуныл даже. А когда до его ушей дошли слова о том, что враг, то бишь он, стоит у них за спиной, и вовсе поперхнулся.
Вот уж и правда незадача.
С досады швырнул воблу на пол. Необходимо было срочно исчезнуть, а поскольку спрятаться или уйти незамеченным в сложившейся ситуации не представлялось никакой возможности, оставалось одно — пройти сквозь стену.
Надо сказать, что занятие это Рукоблудный до крайности не любил и всякий раз прибегал к нему как к вынужденной мере. По причине того, что так и не научившись делать это в совершенстве, после каждого подобного экзерсиса чувствовал себя как старая развалина, прихваченная приступом радикулита.
Рукоблудный ещё сильнее возненавидел девчонку. Ну, я тебе покажу, со злостью прошипел он, после того как преодолев препятствие, оказался в небольшой комнате-кабинете.
Взгляд быстро пробежался по книжным шкафам и полкам, которыми здесь всё было уставлено, поверхностно и без всякого интереса. Затем резко остановился. Предметом, привлекшим к себе его внимание, был неуместно стоявший на письменном столе баян. Большой, лакированный, с перламутровыми кнопками. В какой другой раз Рукоблудный ни почём бы не устоял. Но не сейчас. Сейчас были дела поважнее.
Пристроив своё исстрадавшееся тело в кожаном кресле и кипя от негодования, Рукоблудный стал придумывать, как отомстит девчонке. О, какие рожи он ей нарисует! Какие слова напишет! Не слова, а Песнь песней Соломоновых. И так сладостно было ему это представлять, что он не заметил, как некоторое время спустя в комнату кто-то вошел.
Это был довольно упитанный пожилой мужчина с круглым выпирающим животом, в клетчатой рубашке и в штанах на подтяжках. Узнали? Ну, конечно, Семён Петрович, собственной персоной. По иронии судьбы именно в его с Изольдой Ивановной квартиру и попал, вынужденный спасаться бегством, хулиган.
Вполне естественно, что Семен Петрович немало удивился, когда увидел в своём кресле постороннего.
— Кхе-кхе, — прокряхтел он интеллигентно покашливая. — Вы, собственно, кто?
— Слушай, Карлесон, исчезни, — нехотя, как от назойливой мухи отмахнулся от него Рукоблудный. — Не видишь — я медитирую.
— Позвольте, — разволновался Семён Петрович, — это уже слишком. Это, знаете ли, переходит всякие границы! У меня сердце, давление… Кто дал вам право? Как вы, я вас спрашиваю, здесь очутились? Кто вы такой, в конце концов?
Рукоблудный вылез из кресла и предстал перед Семёном Петровичем в полный свой рост.
— Кто-кто? — скорчив недовольную гримасу, передразнил он. — Конь в пальто.
Но в дальнейшие словесные перепалки вступать не стал, так что на этом дело и ограничилось.
Не имея больше никакого желания с кем бы то ни было связываться, Рукоблудный в горделивом молчании подошел к стене и непонятным образом, будто в ней растворился, исчез.
Этой его экстравагантной выходкой Семён Петрович был добит окончательно.
Пришлось возвращаться в проклятый подъезд ещё раз.
Как на Глафиру уставилась вчера наглая козлиная морда, так на Рукоблудного смотрел сейчас и улыбался прекрасный женский лик. Ещё более загадочный и как будто оживший в тусклом неоновом освещении. Лик этот хоть и принадлежал написанной всеми цветами радуги сказочной птице феникс, но как две капли воды был похож на саму девчонку.
Рукоблудный задрожал от ярости. Тоже мне, чудо в перьях!
Порывшись в кармане, достал черный уголёк, подрисовал птице усы — так-то лучше. Оставалось воплотить в жизнь фантазии, привидевшиеся ему, когда он, сидя в мягком кресле Семёна Петровича, предавался мечтам о мести.
Гадость ещё какую-нибудь написать и совсем будет замечательно!
Рукоблудный вывел на стене очередной свой словесный шедевр и, вполне собою довольный, отправился восвояси.
Утром настойчиво тревожным звонком в дверь Глафиру разбудила Изольда Ивановна. Встав ни свет ни заря, она первой увидела «художества» Рукоблудного.
— В картине боевых действий произошли изменения, — отрапортовала она, жестом приглашая Глафиру выйти в коридор.
Что ж, этого следовало ожидать — новые глумливые рожи и надпись «С чувством маразма достигнем оргазма!».
Изольда Ивановна по привычке вздохнула.
— Отставить! — повернулась к ней Глафира.
Та поспешила исправиться.
— Есть отставить.
— Спокойно, Изольда Ивановна. Всё идет по плану.
— По плану? И что, скажите на милость, нам теперь по вашему плану делать?
Глафира с весёлой беспечной произнесла:
— Ещё краску покупать.
Изольда Ивановна нахмурила лоб.
— Понимаю, понадобятся деньги.
— Победа любой ценой, — кивнула Глафира. — Вот вам, Изольда Ивановна, и очередное правило. Под номером, если не ошибаюсь, четыре.
— А что это вы такая радостная?
У Глафиры и в самом деле было прекрасное настроение. Ей так понравилось вчера рисовать, что она не только не расстроилась, а наоборот, обрадовалась, ведь у неё появился повод вернуться к этому занятию.
— Изольда Ивановна, всё, что не делается — к лучшему.
— Это что, правило номер пять?
— Нет, это просто правило, — констатировала Глафира, и вот уже бойко запрыгала верх по ступенькам.
— Вперёд! Нас ждут великие дела.
— Хотите, я вместе с вами в магазин за красками пойду? — предложила свою помощь Изольда Ивановна, послушно семеня следом.
— Ни в коем случае! — обернулась Глафира.
Категоричный отказ сопровождался лучезарной улыбкой.
— Хотите оставить армию без обеда?
Глава 4. Конь в пальто
Накупив всего столько, что едва смогла донести, от маленьких баллончиков и тюбиков до банок самых разных размеров, Глафира стояла на обочине тротуара и пыталась поймать машину.
Накрапывал мелкий противный дождь. Окатывая прохожих фонтанами грязных холодных брызг, машины, как назло, проезжали мимо.
Голосовать едущую в привычном потоке «Жигулей» и «Москвичей» крутую, пускай и свободную иномарку не решилась. И о чудо! — та сама перед ней притормозила.
Как только опустилось боковое стекло, чудо естественным образом прояснилось — водителем машины оказался её сосед по рулетке.
— Здорово, фартовая! Залазь быстрее, а то совсем промокнешь, в натуре.
Кто бы возражал?
Глафира устроила сумки сзади в просторный салон, а сама села на переднем сидении рядом с водителем.
Тронулись. По центру лобового стекла качнулась туда-сюда маятником матерчатая, похожая на вымпел иконка Николая Чудотворца.
Глафира, кивнув на иконку, спросила:
— Верующий?
И тут же себя осекла — странное какое-то выходило начало разговора.
— Ага, типа, верующий, — помрачнел водитель, исподлобья взглянув на искусно вышитое шёлковыми и золотыми нитками красивое седовласое лицо. — Только он, гад мои мольбы и слушать не хочет.
Глафира мысленно ругала себя за то, что сама того не желая, затронула больную для собеседника тему. Но того уже было не остановить.
— Вот прикинь, всё у меня вроде бы есть. Деньги, машина, любовница. В общем, всё как у людей… Только вот счастья почему-то нету… Не в деньгах оно счастье-то.
— Да ну?
— За базар отвечаю, — водитель пристально посмотрел Глафире в глаза. — А ты что же, считаешь, что в деньгах?
— Нет, я так не считаю.
— А что же тогда удивляешься?
— Удивляюсь, откуда ты такой просвещённый взялся. Ну извини, я тебя перебила. Ты продолжай. Уж очень мне интересно про счастье послушать.
— Да что тут говорить, — с досады махнул рукой тот. Приумолк на какое-то время, поёрзал задом на комфортном сиденье. — Короче, поселилась во мне одна, типа, мечта. И не дает мне, блин, ни сна, ни покоя. Извела так, что белый свет стал не мил. Господи, говорю, исполнишь — всё для тебя сделаю, ничего не пожалею. Если надо в церковь пойду, денег дам кому надо. А он всё не исполняет. Почему спрашивается?
Сегодня вот еду, думаю, может мне какое-нибудь доброе дело совершить? Вижу — дождь идёт, люди под дождём мокнут, голосуют. Дай думаю, кого-нибудь подвезу. Может тогда мне зачтется? Смотрю — ты стоишь, — рассказчик бросил рассеянный взгляд на попутчицу.
— Неспроста всё это.
— Неспроста, — вторила ему Глафира и задала очень интересующий её вопрос: — А какая у тебя, если не секрет, мечта?
— Ага, ща-а-ас, так я тебе и сказал, — ухмыльнулся тот. — Ты мне лучше вот что скажи… как говориться, на Бога надейся, а сам бери быка за рога. Ха, думаю, сколько мне ещё от Бога милости ждать? И вдруг вижу в газете вот такое объявление…