Достал газету из бардачка, положил на панель, ткнул пальцем.
— Смотри, что пишут — Мадемуазель Эсмеральда, мол, исполнит все ваши, типа, желания. Как думаешь, стоит попробовать?
Глафира сразу узнала это объявление. Она наткнулась на него, когда выбирала банк.
— Стоит, — уверенно сказала она.
— Ты что же, в натуре, веришь во все эти вещи?
— Не верю.
— А что же тогда советуешь?
— Это тебе верить надо, у тебя ведь желание. Как говориться, бери быка за рога, пока железо горячо.
— Я тоже так думаю, — приободрился тот. — А у тебя есть?
— Что? Желание? — в глазах Глафиры зажглись весёлые, озорные искорки. — А то как же.
— Хочешь я и тебе адресочек дам?
— Мне не к спеху. Как сам не плошай, а кроме как на Бога, всё равно надеяться не на кого.
— Ну-ну, жди. Поглядим, у кого быстрее сбудется. Кстати, меня Коляном зовут, — приветливо подмигнул он Глафире. — Коля Бешеный, может, слыхала?
Собеседница отрицательно покачала головой. Разговорчивый водитель продолжил:
— Ну а тебя как величать?
— Меня? — встрепенулась та. — Глафира.
И добавила в рифму: — Помешанная.
Тот посмотрел на неё подозрительно. Попутчица рассмеялась.
— Да ты не бойся, я по пятницам смирная.
— Вообще то, сегодня среда.
— А по средам ещё и добрая.
— Ну и шутки у тебя, мать!
— Извини, какие есть… Вот, мы уже почти подъехали… Теперь налево… Прямо… Второй подъезд.
— Слушай, что-то мне твой дом очень уж знакомым кажется… Ну да, точно, я же здесь месяц назад квартиру любовнице купил. Вот я осёл! Это ты виновата, совсем меня заговорила.
И повернувшись, пояснил:
— Ты не подумай, у меня с Цылей всё серьёзно. Знаешь, сколько пришлось за квартиру денег отвалить! Да ещё в ЖУ взятку давать, чтобы в подъезде нормальный ремонт сделали!
Бешеный притормозил, а Глафира посмотрела на него как-то по-новому, по-особенному.
— Так вот, оказывается, кому мы все обязаны. Ну спасибо! — не сдержалась и чмокнула Бешеного в щеку. — Слушай, благодетель, может, поможешь сумки до подъезда донести?
— Ага, ща-а-ас, так я тебе и разбежался прямо по дождичку. Подвози тут всех бесплатно, да ещё сумки за ними таскай. Нет уж, фартовая, давай дальше, типа, сама.
— Почему бесплатно? Я могу заплатить.
— Какое же это тогда будет доброе дело?
— А-а-а, ну да, — понимающе протянула Глафира. — Ладно, сама так сама. Авось не растаю — не сахарная.
Когда выгрузила содержимое сумок, получилась целая батарея из банок, бутылок с растворителями, тюбиков и баллончиков. Глафира потёрла руки. Ну, мелкий, держись! Переоделась и — за работу.
Так, сначала взять баллончик в цвет стен и убрать все черные линии. Оказалось, что баллончиком это делать удобно и быстро. Правда, так же быстро кончился и сам баллончик. Ничего, вон их сколько. А когда закончатся, можно будет новые купить.
В разгар трудового дня появилась Изольда Ивановна с намерением позвать Глафиру к столу. Но увидев перед собой такое количество банок, забыла и про обед, и про то, зачем пришла.
— Батюшки! Откуда всё это?
Глафира пожала плечами.
— Из магазина, откуда еще?
— Но… — не могла подобрать слова Изольда Ивановна, — но …ведь это же не по средствам.
— На войне все средства хороши. Забыли четвертое правило?
— Победа любой ценой, — прилежной ученицей отвечала та. — Я одного не пойму: вы без работы сидите, а сами все свои деньги на эту затею тратите.
— Изольда Ивановна, милая, не переживайте. Мне это ничего не стоило.
— Как это — ничего не стоило? — насторожилась та.
— Ну… — попыталась вывернуться Глафира, — считайте, что мне всё это ЖУ оплатило.
— Как это — считайте, что оплатило? — Изольда Ивановна пришла в ещё большее замешательство и, недоверчиво посмотрев на Глафиру, переспросила: — Так оплатило или нет?
— Конечно, оплатило, — не моргнув глазом, соврала Глафира. — Ну сами подумайте, где бы я столько денег взяла?
Теперь для закрепления эффекта следовало перескочить на другую тему.
— Кстати, Изольда Ивановна, что-то я проголодалась. Скоро ли у нас обед?
Кухня Изольда Ивановны не отвечала ни новым веяниям моды, ни последнему слову техники. И оттого была необыкновенно уютна и хороша.
На подоконнике, на фоне вышитых в стиле «ришелье» занавесок, разлапистыми ярко красными пятнами буйно цвела и пахла своим неповторимым ароматом герань. На стенах — резные деревянные полки, над столом по центру — большой оранжевый абажур.
Наличие абажура было для Изольды Ивановны не столько выражением её эстетических претензий, сколько делом принципа. Точно так же, как делом принципа был и её сознательный отказ от всякого рода достижений научно-технического прогресса, то есть — от всевозможной техники, призванной помогать хозяйке в трудную минуту. Возможно, Изольда Ивановна была не права, но только даже под страхом смерти она не признавала ни тостеров, ни миксеров, ни кухонных комбайнов. Слово «блендер» рождало в ней протестные настроения и вызывало нервную дрожь. Единственное, без чего она не могла обойтись, была самая обычная ручная мясорубка. Тем не менее, Изольда Ивановна готовила так, что пальчики оближешь. Особенно не было ей равных по части пирогов. В этом деле, говорила Изольда Ивановна, даже не руки — душа нужна, а душа это вам не какая-то там яйцерезка.
На стене громко тикали часы с кукушкой. Изольда Ивановна с Глафирой сидели за столом, ели гороховый суп и мило беседовали. Глафира, как ни грозилась, больше одной тарелки осилить не могла. Да и беседу эту, по правде говоря, вряд ли можно было назвать милой — Изольда Ивановна была удручена.
Поводом для тревоги стало состояние психического здоровья Семёна Петровича.
— В последнее время сам не свой, — жаловалась Изольда Ивановна, — не ест, не пьет, всё в потолок смотрит. А недавно, представляете, ещё и галлюцинации начались. Чёрт знает что мерещиться стало. Не то карлики, не то кони.
— Какие ещё кони? — встревожилась Глафира, отодвинув тарелку.
Та с подавленным видом продолжала:
— Да кто ж его знает, какие! Захожу, говорит, в комнату, а там, прямо в моём кресле, он сидит. Ногу на ногу положил, в потолок плюет и в ус не дует. Ну Семён Петрович, конечно же, спросил, кто он такой, а тот ему отвечает: «Неужто не видишь, старый, конь я в пальто». А только никакого пальто на нём и в помине нету. Потом встал, и увидел Семён Петрович, что росточка тот совсем никакого. Ни дать, ни взять — карлик самый настоящий. Ну так вот, встал, значится, он, а потом как сквозь землю провалился. Хотя нет, точнее будет сказать, как сквозь стену. Наверное, вспомнил, что пальто своё забыл.
И далось Семёну Петровичу это пальто! Ну конь, говорит, это я ещё понять могу, может фамилия или кличка такая, а вот как он говорит, что в пальто, когда никакого пальто на нём нету?
— И когда же, Изольда Ивановна, данные события имели место быть? Уж не вчера ли утром, когда мы с вами на лестничной площадке разговаривали?
— Ну да, вчера.
— Тогда никакие это не галлюцинации. Помните тот момент, когда нам показалось, будто за лифтом кто-то закашлялся.
— Конечно помню… Ах… Неужели? — испуганно воскликнула Изольда Ивановна, пытаясь увязать в голове открывшиеся факты.
— Выходит, что так. Знаете, у меня, когда я к лифту подошла, было явственное ощущение чьего-то недавнего присутствия. Да ещё эта вобла под ногами. Я тогда тоже подумала, прямо как сквозь землю провалился. Выходит, не сильно и ошиблась.
— Но разве такое возможно?
— Получается, что возможно, и боюсь, что этим способности нашего с вами знакомого не ограничиваются. Вы, Изольда Ивановна, не задумывались, как он со своим ростом в метр с кепкой умудряется свои каракули рисовать чуть ли не под самым потолком. Не стремянку же он с собой носит.
— Господи! — Изольда Ивановна осенила себя крестным знамением, — неужели он еще… — осеклась и округлившимися глазами посмотрела на Глафиру.
— Вот именно!
От волнения Изольда Ивановна встала со своего места, подошла к окну и спросила с трагическим надломом в голосе:
— Что же теперь будет?
— Будет идти дождь… еще дня два… или три… от силы неделю…
— Я же не про дождь. Что с нами будет? С вами? Со мной? С Семёном Петровичем?
— Что касается меня, то я намерена съесть парочку ваших замечательных пирожков. Ничего вкуснее в своей жизни не ела.
Схватила один, самый аппетитный, откусила.
— Ну хорошо, съедим мы эти пирожки, — тень улыбки скользнула по лицу Изольды Ивановны, — а дальше что?
— А дальше… будем думать, как Семена Петровича спасать, — с набитым ртом, отвечала Глафира.
— Ну раз всё прояснилось, я думаю, надо рассказать Сене всё как есть. Объяснить, что вовсе это не галлюцинации, а самый настоящий карлик, который может проходить сквозь стены.
Глафира чуть не подавилась.
— Ничего себе! Проходить сквозь стены! Да вы, Изольда Ивановна, хоть представляете, что тогда будет? Тогда уж точно, никакая медицина Семёна Петровича не спасёт.
И утратив интерес к пирожкам, стала отговаривать Изольду Ивановну от поспешных решений.
— Посудите сами, у Семёна Петровича сейчас очень сложный период. У него, можно сказать, земля из-под ног уходит. Летать он не может, потому что этому не научен, и на земле твердо не стоит, потому что всё рушится у него на глазах и летит в тартарары. Именно так, Изольда Ивановна, и сходят с ума. Боюсь, если мы попытаемся еще больше оторвать его от земли, бедный Семён Петрович просто не выдержит. Единственное, что нам остается — вернуть его в первоначальное положение. Чтобы он смог снова почувствовать почву под ногами. Семён Петрович только от ваших обмороков, да наших хороводов отошёл, а тут — здрасьте! — ещё и прохождение сквозь стены. Нет, Изольда Ивановна, пускай уж лучше будут галлюцинации. Это хотя бы вписывается в его привычное представление о мире.
Подумаешь, галлюцинации! С кем не бывает? Устал, переутомился, тем более в его то возрасте. Привяжем всё это к его болячкам, магнитным бурям, фазам луны, пикам сейсмической активности и ещё, чёрт знает к чему, вплоть до обострения международных отношений. Главное, Изольда Ивановна, сделать научное обоснование и доказать историческую необходимость происходящего.
Глафира перевела дух и продолжила:
— Да, и не забыть подтвердить всё печатью, желательно не одной, заверить у нотариуса, сделать заключение у главврача, освидетельствовать, взять на поруки, заручиться поддержкой, и непременно с рекомендациями. Так, и только так, дорогая моя Изольда Ивановна, можно нам будет спасти Семёна Петровича. Мужчины они ведь, что есть, дети малые. Это только говориться, что сильный пол, а на самом деле самые беспомощные создания на свете, только успевай пылинки с них сдувать.
— Ох, и не говорите! — на все сто процентов согласилась Изольда Ивановна. — Ну что это за сильный пол? Ни носки постирать, ни щей сварить. Не говоря уже обо всём остальном. Правда, как дети. Пропадут ведь без нас, как есть, пропадут.
Изольда Ивановна заохала, закачала головой. Потом вдруг переменилась в лице и посмотрела на Глафиру искоса.
— Но…
— Что но?
— Но врать ведь не хорошо?
— Ну да, не хорошо, — не стала отпираться Глафира. — Но ведь если подумать, то не так уж и плохо. Врать, Изольда Ивановна, значит быть ответственным за тех, кому мы врём. Стали бы мы врать, если судьба Семёна Петровича была бы нам безразлична? — Глафира умолкла, чтобы дать возможность Изольде Ивановне переварить услышанное, и в продолжение своей мысли спросила: — А теперь, Изольда Ивановна, скажите, быть ответственным это плохо или хорошо?
— Ну… — задумалась та, застигнутая врасплох доводами Глафиры, — это смотря с какой стороны посмотреть.
— Вот! — на высокой оптимистической ноте подытожила та, потянувшись за очередным пирожком. — Что и требовалось доказать.
ГЛАВА 5. Победа
Если бы Глафиру спросили, что такое счастье, то она недолго думая, ответила бы, что счастье — это то состояние, в котором она пребывала теперь.
Им, этим счастьем стало нежданно-негаданно свалившееся на её голову творчество. С одной стороны, вынужденное и навязанное обстоятельствами, с другой — абсолютно добровольное.
Образы, возникавшие будто по волшебству в её голове, изумляли, радовали и пугали её одновременно. Как будто мир перевернулся и встал с ног на голову. А может, она сама изменилась в одночасье?
Сложное стало простым. Простое сложным. Казавшееся важным вчера, сегодня теряло прежний смысл, а какой-то мелочи, пустяку придавалось исключительное значение.
Творчество стало одновременно и причиной, и следствием этого внутреннего смятения, этого царившего в голове восхитительного беспорядка. Но отдаваясь ему без остатка, в суматохе нахлынувших на неё чувств, она начинала различать в себе некую обратную связь, чьё-то незримое присутствие.
Из пустоты появлялась форма. Минус превращался в плюс. И сердце, свидетель и соучастник этого священнодействия, то учащённо билось, то замирало от мимолётного прикосновения к Тайне. От ощущения, то смутного и едва уловимого, то наоборот, пронзающего и болезненного, что она является лишь инструментом, лишь кистью в руках другого, истинного Художника.
Глафира давно потеряла всякий аппетит, и обедала лишь потому, что не хотела огорчать Изольду Ивановну. Впрочем, обед был перенесён на столь неопределённое время, что скорее стал походить на поздний ужин.
Лишь только тогда, когда кончались силы, руки не слушались и уставали глаза, Глафира соглашалась оторваться от своего занятия. А на исходе дня, едва успев доползти до кровати, ложилась, закрывала глаза, но уснуть ещё долго не могла. Новые мысли, образы, идеи продолжали рождаться в её пробудившемся воображении. Так постепенно сон стал походить на явь, а явь на сон. И всё труднее становилось проводить между ними чёткие границы.
Пролетела неделя, затем вторая. Всё это время Глафира пребывала в состоянии не проходящей эйфории. И созвучно её настроению за окном, вопреки её прогнозу, не переставая лил дождь. Размывая, растворяя водяными потоками за ненадобностью остальную картину реального мира.
Иногда, мурлыча себе под нос какую-нибудь песенку и слушая шум дождя, она ловила себя на мысли, что готова рисовать так вечно. Мост-радуга, рыбы, плывущие в облаках, райские огромного размера цветы. Матильда — только не чёрная, а фиолетовая, с яркими рябиновыми бусами на шее. Глафира и Изольду Ивановну с Семёном Петровичем нарисовала. Получились трогательные, взявшиеся за руки, с крылышками за спиной ангелочки-старички.
Являя собой нарушение всех законов живописи и композиции, пропорции и перспективы, похожее на яркий детский сон творение Глафиры было хаотичным и вместе с тем удивительно целостным, наивным и безупречным — от начала и до конца.
На отгороженном от мира серыми бетонными стенами пространстве простота формы вела непримиримый спор со сложностью содержания. Спор бесконечный и неразрешимый. И, всё же, кому-то нужный. А потому не бессмысленный.
— Вы настоящий художник! — не уставала повторять Изольда Ивановна.
Глафира не собиралась брать на себя такую ответственность.
— Ну что вы, я ведь никогда раньше и кисть в руки не брала.
— Ван Гог тоже не держал в руках кисть до определённого момента. Однако, это не помешало ему стать великим художником. И ладно ещё Ван Гог, его понять можно, он всю жизнь страдал от одиночества. Но Гоген? — Изольда Ивановна, подняла глаза кверху. — Нет, вы только вообразите, после стольких лет семейной жизни, изменить всё в одночасье. Уехать на край света ради того, чтобы стать художником
— Может быть, наоборот? Стать художником ради того, чтобы всё изменить?
Изольда Ивановна пожала плечами.
— Ради чего? Ради одиночества?
— Дело не в одиночестве, а в свободе. Согласитесь, это разные вещи.
Изольда Ивановна согласилась, но развивать тему дальше не стала.
Ещё раз окинула взглядом стену. На своём любимом фрагменте, а именно — на их с Семёном Петровичем изображении, задержалась особенно долго.
— Прямо как у Шагала, — с умилением произнесла она.
— Вот я вас и поймала, — улыбнулась Глафира, усмотрев в словах Изольды Ивановны веский аргумент в свою защиту. — Настоящий художник не напоминает кого-то, а всегда делает что-то новое, своё. В некотором роде, совершает открытие.
Изольда Ивановна и не думала сдаваться. Отошла в сторону, сменила ракурс, критическим взглядом посмотрела на Глафирин шедевр и с видом знатока, разбирающегося в живописи, выдала:
— Нет, у вас решительно не так, как у Шагала.
Наморщила лоб и добавила весомо: — Определённо, мне даже не с чем это сравнить.
Глафира рассмеялась.
— Изольда Ивановна, мне абсолютно всё равно, похоже это на что-то или нет. Я просто не могу иначе. У меня такое ощущение, что за спиной крылья выросли… Знаете, иногда я ловлю себя на мысли, что этого коротышку мне Бог послал… хотя всё должно быть наоборот. Кстати, Изольда Ивановна, если вы его вдруг снова увидите, привет от меня передавайте.
— Вы думаете, он ещё появится?
— Не исключено.
Глафира стала рисовать, а Изольда Ивановна присела рядом на ступеньки.
— И всё-таки, чтобы вы не говорили, я готова вот так часами сидеть и смотреть. Так хорошо, так светло на душе становиться. Далеко не каждый художник может так нарисовать. И не спорьте со мной, пожалуйста.
Глафира и не думала спорить. Она не слышала Изольду Ивановну. Потому что, когда брала в руки кисти, всё остальное переставало для неё существовать.
После последнего своего визита, когда Рукоблудный вынужден был полдня просидеть в засаде у Семёна Петровича, прошло больше двух недель. Всё это время он был занят другими важными и ответственными делами.
Но о девчонке не забывал. Поэтому, как только выдалась свободная минута, сразу же примчался.
Предчувствовать неладное он начал ещё тогда, когда птицу феникс увидел. Но насколько далеко эта эпопея зайдёт, и не предполагал.
Рукоблудный рвал и метал. От его гениальных, придуманных в кресле Семёна Петровича фантазий, старательно перенесённых на стену, не осталось и следа. И мало того, что девчонка всё закрасила, так на их месте ещё и свои нарисовала.
У него было только одно желание — отомстить. Только как, если все его усилия приводили к совершенно противоположному результату? Чем сильнее он выкладывался, чем неистовее был в своих дурных намерениях, тем краше становился подъезд.
Казалось бы, такая мелочь — усы девчонке подрисовал, так она лицо себе таким образом переделала, что сходства ещё больше стало. Смотреть стало страшно, получилось, как говорят в таких случаях, один в один.
И всё же, уйти так просто Рукоблудный не мог. Наружу рвалась потребность выдать очередную порцию гадостей. Изменить это ничего не изменит, но хотя бы прибавит девчонке работы. Да и ему доставит хоть какое-то удовольствие.
Придумать что-то новенькое? Легко сказать, он так выложился в прошлый раз, что никаких гениальных идей в голове просто не осталось. Да, не простое это дело — гадости сочинять.
Сел на ступеньки, задумчиво уставился на стену, неизбежно встретившись с насмешливым взглядом птицы феникс. Ну что ты на меня вылупилась? — в сердцах выругался он и отвёл глаза. Повсюду растения какие-то непонятные, животные невиданные. А вот и старуха эта, Изольда, ядрить твою, Ивановна деда своего занудного схватила, и парят оба как два престарелых херувима с таким блаженным видом, будто они в раю.
И так Рукоблудному стало от всего этого тошно, что мозги его наконец сошли с мёртвой точки и заработали в ускоренном режиме.
Рай, говорите?
А теперь развернём нашу ракету на 180 градусов и полетим совсем в другом направлении. Перед внутренним взором динамично сквозь языки пламени проносились душераздирающие сцены страшного суда, а самого его трясло и корчило как самого распоследнего грешника, выворачивая наизнанку от вдохновения.
Добро пожаловать в Ад, дамы и господа!
Выхватив из кармана уголёк, рука его стремительно взметнулась вверх, замерла на мгновение и… опустилась обратно — Рукоблудный вдруг вспомнил, что совершенно не умеет рисовать. Гадости написать, рожи накалякать — это одно, а так сказать, целое эпическое полотно сварганить, извините — совершенно другое.
Ладно, придётся максимально упростить сюжет.
Изображать прыгающую на горячей сковородке Глафиру не стоило и пытаться. В данной ситуации уместнее было нарисовать котлы.
Рукоблудный начертил по центру противоположной не тронутой стены три больших полукруга. Над первым нарисовал круг поменьше. Дальше как в песне: точка, точка, запятая, вышла рожица смешная. Сверху ещё палочку подрисовал — это был Глафирин хвост. Кое-как получилось. Остальное, то есть муки предполагалось домыслить, поскольку главное, сокрытое от человеческих глаз происходило в котле.
Во второй полукруг поместил ещё два кружка — бабку с дедом. Как ни старался, получилось не очень похоже, пришлось подписать.
Ну а в третьем котле варилась кошка. Матильда ничего плохого ему не сделала, как говорится, ничего личного, просто он кошек в принципе не любил. Подписывать не стал, у той были особые приметы — усы и бусы.
Первая половина полотна под названием «Ад» была готова. Оставалось нарисовать чертей. Только как это сделать, если всё умение изображать человеческие фигуры сводилось к формуле из той же песенки — ручки, ножки, огуречик, получился человечек. Да очень просто — наштамповать побольше огурцов! А потом рожи к ним подрисовать, уж что-что, а это Рукоблудный делать умел. Чтобы получилось более убедительно, решил брать не качеством, а количеством. Всю стену огурцами и рожами исписал, места свободного не оставил. Потом ещё к каждому огурцу надо было по палке приделывать, чтобы хвост получился. А ещё рога. По две палке к каждой роже. Пока их нарисовал, совсем из сил выбился.
В общем, когда закончил, был на последнем издыхании. Отошёл, посмотрел оценивающим взглядом со стороны. Получилось и в буквальном, и в переносном смысле чёрт-те что. Но главное — впечатляло!
Решив, что на этом его миссия окончена, Рукоблудный приблизился к своему творению, высоко подпрыгнул и, на секунду зависнув в воздухе, шлёпнул ладонью по стене, оставив на ней чёрный отпечаток. Что ни говори, а было за что себя уважать — никогда ещё не рисовал он чертей в таком количестве.
И тут вдруг неожиданно возник вопрос: а, собственно, в каком? И хоть у него от этих чертей голова шла кругом, любопытство взяло вверх, и он принялся их пересчитывать.
С первой попытки не получилось. Сбился, когда дошёл до шестидесяти трёх. Во второй раз пришлось сойти с дистанции на цифре семьдесят четыре. Ну а досчитать в третий раз старуха помешала.
— Батюшки мои! Радость то какая! — услышал он позади себя её голос. Не самый подходящий момент быть застигнутым врасплох.
Старуха тем временем продолжала:
— А вы никак уходить собрались? И что, опять без пальто? Дождь идёт, не переставая который день. Давайте я вам хотя бы зонтик вынесу.
Видимо, Рукоблудный не был готов к такой наглости с её стороны, а может быть, продолжал мысленно пересчитывать чертей, но только Изольду Ивановну он не перебивал. А та, трясясь от страха и понимая, что останавливаться ни в коем случае нельзя, всё тараторила и тараторила.
— Да, чуть не забыла, Глафира вам кланяться велела. Передавайте, говорит, Изольда Ивановна, нашему разлюбезному другу, если увидите, самый пламенный привет. Жаль, что сама вас не застала — за краской опять поехала… А я смотрю, вы что-то новенькое нарисовали? Огромное вам от меня человеческое спасибо! А уж как Глафира обрадуется, и слов нет.