Ликерия. Дикий плод
Эльвира Дель'Искандер
Ликерия Герцен, никогда не знавшая ни отца, ни матери, покинула Радлес после нападения на бар «Красная метка» – заведение, в котором работала. Она хотела отыскать родителей и сбежать от него, таинственного создания, о существовании которого внезапно узнала. А он узнал о ней… Не достигнув заветной цели, Ликерия возвращается назад, надеясь, что тот, от кого бежала, и, кого ночами видит в кошмарах, давно о ней позабыл и оставил город. Даже не догадываясь, что своим отъездом оскорбила не того мужчину, и он не ждет ее возвращения. Как и не ждет поразительного открытия, которое ему предстоит совершить, ведь необычный секрет Ликерии начинает просачиваться в мир. И убежать теперь не получится.
Эльвира Дель'Искандер
Ликерия. Дикий плод
Belua Ferus [бэлюа фэрус] – дикий зверь (лат.)
Ferus [фэрус] – дикий (лат.)
Глава 1
– Конечная автостанция! Город Радлес! Берем свои пожитки и бегом на выход!
Грубо толкнули в плечо.
– Подъем, милочка! Встаем! Спать нужно дома!
Горластая кондукторша, озираясь по сторонам и выглядывая новую жертву, прошла дальше, в хвост салона.
Ликерия огляделась: автобус опустел наполовину.
– Не задерживаемся… Не задерживаемся! Хватаем честно нажитое и спешим по домам! К пушистым котам и теплым пледам!
Схватив с пола сумку, Ликерия встала и в порядке очереди прошла к выходу. Спустилась по крутым ступеням, шагнула на влажную землю. И втянула морозный воздух.
Радлес. Город, многое обещавший, а подаривший одни проблемы. Проблемы сулил и теперь: их запах витал вокруг нее в пространстве.
Ее встретил местный автовокзал. Грязно-белое, приземистое здание, со всех сторон обставленное попутками. Спустя минуту Ликерия сидела в одной из них и ехала к себе. Домой. Видимо, домом это место станет теперь навсегда, как бы не хотела обратного. И как бы к обратному не стремилась.
Доехала быстро, поднялась к себе. Ключ вошел и с легкостью повернулся: щелчок – замок отворился.
Простояв минуту перед закрытой дверью, в тишине, пропитанной запахом нерешительности, Ликерия потянула на себя створку и все же ступила: вошла в свое вязкое прошлое.
Голова побаливала после долгой дороги, тело ныло, и накатила усталость. И ей бы радоваться возвращению домой; тому, что горе-поездка завершена, и в жизни, до того беспокойной, появилась какая-никакая определенность. Но, переступая ветхий порог, меняя холод улиц на теплоту квартиры, ощущала одно: упрямое несогласие с происходящим.
Ликерия сделала шаг назад: вернувшись сюда, обратно в Радлес. Вместо новых, уверенных двух, она оттеснила себя назад и оказалась там же, откуда начала. Нехорошее чувство, столь знакомое и от того опостылевшее. Вплоть до того, что не могла дышать. Особенно здесь, в тесноте квартиры, в которой прожила порядка полутора лет с тех самых пор, как переехала в Радлес. А ведь когда-то Радлес стал для нее спасением.
Сумка с вещами опустилась на пол, за спиной захлопнулась дверь – Ликерия все стояла: всматривалась в приоткрывшуюся взгляду гостиную. Маленькую и старомодную, залитую белым, послеобеденным светом.
Она разулась, сняла темно-синее пальто, приобретенное перед холодами в Сальске, и, повесив его на крючок, прошла вперед. Дверца слева – несимпатичный санузел, выемка справа – «уютная» кухня, где едва-едва помещались плита, холодильник и стол в форме белого, деревянного квадрата – она взглянула на все это мельком. Отчего-то скорее хотелось оказаться в сердце дома, каковым для нее являлась гостиная.
Остановилась по центру. Осмотрелась. Нахмурилась.
Перед глазами колыхались шторы: форточка открыта. Неужели не закрыла перед отъездом? В стороне – диван, над ним картина, потертый коврик на покрытом линолеумом полу – все это было с ней до отъезда. Вплоть до вмятины на хилой дверце, что вела в неказистую, заурядную спальню.
Чего здесь не было так это столика: невысокого, из темного дерева. Сейчас он стоял посередине комнаты.
Ликерия обернулась: и телевизора не было. Того, что, соседствуя с книжными полками, расположился поверх комода. Вернее, телевизор был, но не такой большой. И дорогой, и современный, и…
В сознании что-то щелкнуло: Ликерия бросилась обратно в прихожую и остановилась у вешалки.
Куртка. Черная, кожаная, поношенная, она затесалась между вещей.
Большая. Ей не по размеру. Куртка мелькнула у нее перед глазами, когда вешала поверх него пальто, однако обремененная тяжелыми мыслями, не обратила на нее внимание. А теперь…
Кому она принадлежит? И почему оказалась здесь, в ее квартире, на ее крючке? Куртки ведь не было в момент отъезда? Быть может, сама чего позабыла?
Нет, она ничего не забывала. В то же время в квартире посторонних не наблюдала. В том числе в спальне, на которую смотрела сквозь распахнутую дверь. В этих скромных, небольших «апартаментах» сложно кого-то не заметить.
Озаренная пугающим предположением, но все же не веря в возможность подобного, Ликерия поспешила в эту самую спальню. Ради успокоения, хотя понимала, что никого здесь нет и быть не может. А наличию вещей, ей незнакомых, имеется более чем разумное объяснение. Осталось объяснение найти.
Тесная, не больше кухни, комната Ликерию не радовала. Как и Ликерия не радовала комнату, судя по понуро-помятому виду, с которым встречала хозяйку: понурым голубым обоям и помятому, соскальзывающему с кровати покрывалу. Хотя чего Ликерия ожидала. Что спальня расцветет при ее появлении, словно цветок в заснеженных степях?
Двуспальная кровать, доставшаяся при заселении, занимала все небольшое пространство. Отняв от нее скорый взгляд, Ликерия распахнула створки шкафа. И выдохнула: никаких посторонних вещей. Только собственные теплые куртки: зимняя и цвета «охра» осенняя.
Прикрыв обшарпанные двери, открыла соседнюю дверцу, одностворчатую. И, пораженная, застыла.
Одежда. Ей не принадлежащая.
Для полноты восприятия коснулась ткани: разбросанные по разным полкам, вещи покрывали ее кофты и майки.
Не привиделось. Не примерещилось. Они существуют, чужие футболки – в руках Ликерии оказалась черная. Она развернула ее, крепче сжала.
У нее в квартире кто-то жил.
Возглас удивления вырвался из легких. Во внезапно наступившей тишине, поглотившей даже плотность воздуха, он прозвучал хлопком петарды.
У нее в квартире кто-то жил!
Как это возможно? Такое невозможно! Это… это ее квартира. Она заплатила вперед за несколько месяцев из денег, откладываемых на учебу, во избежание каких-либо недоразумений. Вот, например, подобных.
Владельца квартиры, а по совместительству управдома пятиэтажки нельзя было назвать отзывчивым человеком. Напротив, он был человеком сложным и очень неотзывчивым. Однако он не мог поступить так подло. Ведь не мог? Да и незаконно это: вселять других в оплаченную жилплощадь. К тому же все ее вещи здесь, на месте, значит, Ликерию все же не выселяли. Тогда как понимать происходящее?
Ликерия бросилась к входной двери. С близстоящей тумбы схватила ключи и поспешила вниз, на первый этаж, топая со своего четвертого. Мигрень и усталость как рукой сняло.
Остановившись у кряжистой двери, обитой темно-коричневым дерматином, Ликерия уверенно заколотила рукой: звонок у управдома отсутствовал, тогда как ткань заглушала удары. Ликерию нередко посещала мысль, что подобную дверь установили специально, дабы меньше беспокоили надоедливые жильцы: мужчина жильцов не жаловал, потому что просили те о всяких глупостях. Например, озаботиться вопросом чистоты подъездов…
Она отогнала неправильные мысли. Ей ли говорить о закрытости? Ликерия и сама не отличалась общительностью.
Ликерия повторила серию ударов: расторопным мужчина становился лишь тогда, когда пересчитывал полученные наличные. Во все остальные минуты-часы он демонстрировал флегматичный снобизм.
После очередной попытки достучаться, когда сомневаться начала, что ей откроют – вероятно, соседа просто нет дома, – неприступная дверь распахнулась. Безусловно, с предварительным использованием глазка.
Перед ней возник знакомый силуэт в широких штанах и не заправленной рубашке. Несколько плотной, но стройной фигуре давно перевалило за пятый десяток. Человеком управдом был резким, тогда как образ поддерживал личности богемной. Даже сейчас, открывая дверь, в руках держали книжный томик. А томик в глазах Ликерии никак не вязался с той самой резкостью и въедливой расчетливостью, которыми мужчина был щедро награжден.
Голубые глаза из-под тонкой оправы очков, с неким шармом съезжавших на нос, наградили невозмутимым взглядом, и только бровь, каштановая, полуседая, лениво поползла наверх, когда Натан Альбертович – а именно так звали управдома, – сказал: