Период первый. Детство
Евгений Орлов
Периодов всего двенадцать. В них две сюжетные линии. Первая, которую можно считать автобиографичной, рассказывает о крайне насыщенном жизненном пути автора. Вторая о Человеке, которого, возможно, вскоре будут считать главным героем нашей страны (умер в 1994). О его открытиях и разработках, спасительных для наших народов. Его сведения о материально-духовной сущности людей позволяют так изменить жизнь, что кризис 2020 года, окажется не губительным, а прорывным в нашем развитии.
Период первый
Детство
Евгений Орлов
© Евгений Орлов, 2020
ISBN 978-5-4498-9337-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
В детстве приходилось выбирать неправильные «ориентиры», а когда понимал, что ошибся, приходили горечь и обида. Первое разочарование такого рода связано с понятием «ветерок».
Как-то дома мы с мамой стояли в палисаднике. Она держала меня за руку и, глядя на дающие прохладную тень листья клена, шептала:
– Видишь, Женя, как ветерок с деревом играет! Смотри, смотри, вон на верхних ветках ветерок бегает, а сейчас с той веткой у тына играет. Ну вот, а сейчас вишню трепать начал! Тебе интересно?
Наша хата
Фото около 1953 года
Кивая маме головой, я увлечённо следил за игрой листьев, прислушивался к их шелесту и шорохам, уверовав, что «ветерком» называют и красивые резные листья, которые шевелились над моей головой, и небольшие жесткие листочки вишни и, вообще, любые дрожащие и порхающие листья. Долго я использовал это слово, вызывая недоумение друзей и взрослых.
Только когда мне стали разрешать играть со сверстниками и старшими ребятами на склонах ближайшей кручи[1 - Круча – глубокий или не слишком глубокий овраг, с довольно крутыми склонами, на которых из-за постоянных осыпей грунта не растет никакая растительность. У кручи, зарастающей травой и кустарником, берега становились пологими, и она превращалась в яр.], её называли Водяной, я узнал, что «ветерком» другие называется совсем другое.
Обнаружилось это так. Мы играли в круче, и Толик Кудинов позвал:
– Пацаны, айда сюда, в круче жарко, а тут ветерок! Будем пауков из норок доставать.
Некоторые побросали свои занятия и вскарабкались на вершину кручи. Грызомый любопытством, выбрался и я, потому как хорошо знал, что у кручи не росли никакие деревья, и ветерка быть не могло.
Решил поправить товарища. Дернул Толика за рубаху и спросил:
– А почему ты сказал, что тут ветерок?
– Ты чё, не чуешь ветерка? – удивленно глянул на меня Толик и добавил, – тут совсем другое дело, а внизу запаришься.
– Ну ты мелешь, какой тут может быть ветерок, если ни одно дерево даже близко не растет?
Начался спор.
– Что ты понимаешь, я старше, а яйца курицу не учат! У самого ещё штаны на помочах и с прорезом[2 - Штаны на помочах и с прорезом – в селе с детьми нянчиться особо было некому, и существовала такая хитрость – маленьким детям шили штаны с одной, пришитой наискосок, или с двумя помочами, чтобы они у них не спадали. Упрощали выполнение естественных надобностей тем, что снизу в штанах был прорез, который при приседании оголял зад ребенка. Детям постарше, которые свободно могли управиться со своей одеждой – прорез не делали.], – сердито кричал на меня Толик, – а туда же про листочки, про деревочки городит ерунду. Сопляк!
Растерянный, злой и обиженный я не находил поддержки даже у лучшей своей подружки Маруськи. Сквозь слезы ругался с Толиком, уже забыл, из-за чего начался спор и доказывал:
– Мне никогда, даже когда я маленьким был, штаны с прорезом не шили! Другие вон уже повырастали, а у них прорезки. И помочи мне мама специально только для красоты делает. И сопли у меня никогда не висят потому, что простуду дедушка мёдом лечит. А у вас мёда нет, и сопля у тебя вон даже сейчас зеленая выглядывает.
На шум из кручи выбрались остальные. Все столпились вокруг нас с Толиком и пытались внести ясность и примирить. Убеждали почему-то все меня, а не его.
– Ты что, не чуешь ветерка? – добивалась от меня Маруська. – Чуешь, сейчас он тебе в эту щеку дует, а сейчас в другую будет дуть.
Она, несмотря на сопротивление, развернула меня и, поглаживая по другой щеке, добивалась:
– Чуешь? Теперь чуешь?
– Он думает, что ветер бывает только там, где деревья с листьями, – пояснял собравшимся самый старший из нас Толик Ковалев.
– Не ветер, а ветерок, – оправдывался я.
Мне уже пришла мысль о том, что они правы. Что все, кроме меня, ветерком называют слабый, еле ощутимый ветер, а не порхающие на ветру листья. А я – такой умный и правильный – ошибался. Хотя меня всегда все хвалят: и крестный, и тетя Тоня, и Маруськины родители ей меня в пример ставят. А я оказался недотепой. И надо мной можно теперь всем смеяться.
Ватага галдела:
– Нашли из-за чего ругаться.
– При чем тут листья всякие?
– Как маленькие!
– Пацаны, вы помиритесь прямо сейчас. Нечего лаяться по пустякам. Миритесь! – и кто-то легонечко подтолкнул меня к Толику.
Выдернув свое плечо из-под чужой руки, я убежал к бугру из россыпей мела, уселся на кустик чахлой травы и горько заплакал.
Стыд сменила обида, и я не мог унять слез. Видно, судьба у меня такая несчастная, что я при всей своей исключительности стал посмешищем в глазах соседских пацанов. А может я совсем и не особенный? Может меня хвалили другие, чтобы не обижать? Конечно, я не особенный, не лучший, даже хуже тех, кого осуждал с мамой в разговорах перед сном, рассказывая о своих похождениях.
Вспомнил, что и маме, рассказывая об ошибках других, я не всегда точно описывал свое поведение, чтобы маме было приятно думать, какой у неё правильный сын. Вообще, я наверно очень плохой. Вот и сейчас, на виду у всех, поступил подло с Федькой Ковалевым.
Их семья жила бедно. Федька уже давно вырос из своих штанишек с разрезкой. Часто, увлекшись игрой, он сверкал своей задницей, но из деликатности, никто из нас никогда не делал ему замечаний. Все делали вид, что не замечают этого недостатка. Зато сам Федька, когда замечал свой оголенный зад, сильно конфузился. А привычка одергивать штанишки вниз, на бедра, у него стала постоянной. Он наверно и во сне одергивает их вниз.
Стало жаль его. Он ведь не виноват, что бедно живут. Мне хорошо – мы зажиточные. У меня двое штанов. Можно конечно попросить, чтобы одни отдали Федьке. Так ведь не отдадут. А бабушка заругает, если только намекнуть про такое. Да они и велики будут ему, да и мне тогда не в чем будет гулять, когда одни штаны постирают.
А Федька дома сидит, когда ему штаны постирают. Вдобавок я ещё сказал про него обидное. Все ведь догадались, что я о нем говорил. Стало так горько, что высохшие было слезы, вновь заволокли глаза.
Подошла Маруська и с напускной суровостью спросила:
– Долго ты здесь сидеть собрался? Пойдем. Там Витька пульку на кураине[3 - Кураина – трава шаровидной формы, осенью, высохнув, она отрывается от корня и перекатывается ветром на большие расстояния.] разогрел сильно и большого ядовитого паука с крестом на спине вытащил.
– Уйди! Не приставай! Я один посижу.
– Пойдем. Тебя никто не хотел обидеть.
– Я знаю, но ты иди, а я все равно сам посижу.
Пауков доставали из норок в нашей ватаге благодаря мне. Наш дедушка сапожничал, и у него всегда было много смолы, чтобы смолить дратву[4 - Дратва – крепкие льняные нитки, предназначенные для пошива, ремонта обуви и для подшивки валенок.]. Из смолы мы лепили шарики в форме пули, внутрь пульки закатывали один конец нитки, и, удерживая оплавленную на огне пульку за другой конец нитки, опускали её в паучью норку. Грозный хищник, приняв пульку за добычу, кидался на неё и прилипал.