Наблюдая за ребячьей возней, я постепенно успокоился. Было жарко. Всем хотелось пить, и Толик Ковалев вызвался сходить к сестре, попросить тыкву с водой.[5 - Тыква с водой – специальный сорт тыквы, имеющий форму гитары и очень прочные, твердые, одревесневшие, но тонкие стенки. Применялась для переноски и хранения долго не нагревающейся воды. Для этой цели верхнюю, меньшую выпуклость срезали близко к перемычке, а в широкую часть опускали палочку с привязанной посредине веревочкой. Такая палочка, упираясь в перемычку, позволяла легко и удобно переносить тыкву с водой за веревочку как за ручку.] Полина рядом пасла на выгоне индюшат, и он быстро вернулся. Все стали по очереди пить из тыквы, и Толик позвал меня:
– Иди, попей. А то сваришься там на мелу.
Подойдя к ребятам, я отхлебнул несколько глотков прохладной водицы. Помня строгий наказ взрослых – всегда благодарить за воду и хлеб, учтиво сказал:
– Спасибо.
– На здоровье, – беззаботно ответил Толик.
Я подошел к Федьке Ковалеву, отвел в сторону и, заглядывая в его нахмуренное лицо, пояснил:
– Федь, ты на меня не обижайся. Я не хотел. Понимаю, что неправильно про штаны сказал. Просто Толик не понял и обзываться стал, а я рассердился очень. Чтобы он замолчал, кричал на него, не думая. Все смеялись надо мной. Я подумал, что и ты смеялся, – мне не хватало слов и, сглотнув слюну, я лихорадочно думал, что ещё нужно сказать, чтобы он не обижался. Хотелось сказать Федьке, что жалко его и за их бедность, и за штанишки его короткие, что готов был ему свои штаны предложить, но понимал, что не поверит он в такую доброту.
Однако подобревший и даже улыбнувшийся Федька успокоил меня:
– Ну че там. Ты же не сбрехал. Штаны мне и вправду малы. Так осенью мне новые пошьют. Мамка сказала, что поменяют шахтерам картошку на материю и сошьют штаны уже на вырост.
Иногда дети и взрослые не понимают друг друга. Впервые я обратил на это внимание, когда мы играли в колхозной конюшне, где мамка и отец Федьки Ковалева ухаживали за лошадьми. Собрались почти все пацаны и девки нашей ватаги. Сначала мы гладили сквозь загородку молодняк. Маруська заплела в гриве у одной смирной кобылки две косички, уложила их вдоль ушей и повязала ей свой платок. Получилось очень смешно, мы все громко смеялись.
Потом Толик Ковалев подошел к стойлу Куклы, у которой маленький жеребенок сосал сиську, встал на четвереньки и стал бодаться головой точно так, как жеребенок, толкающий вымя кобылы. Затем стал топать руками, словно жеребенок от нетерпения топал своими передними ногами. Мы опять все смеялись. А потом Федька стал потихоньку передразнивать своего отца. Дядя Игнат растер ногу и сильно хромал. Федька ходил сзади, прихрамывал на одну сторону и смешно вилял задницей. Мы хохотали до слез. А взрослые ходили серьезные, даже злые. Наконец Федькина мать не выдержала и накинулась на нас:
– Что у вас тут за веселье? С ничего ржут как ненормальные. И без вас настроения нет, а тут вы ещё донимаете. Сейчас же дуйте отсюда, нечего под ногами путаться!
Мы перестали смеяться и ушли из конюшни. А я все думал, почему нам всё казалось смешным, и было весело, а взрослые не только не смеялись с нами, а ещё и разозлились.
В другой раз я не мог понять, почему родители смеются надо мною. Я часто слышал разговоры о голоде. Люди вспоминали, как тяжело было обходиться без хлеба. Бабушка не раз вспоминала, что её мама умерла от голода, а племянницы и невестка выжили только потому, что ели корни рогоза. Сам я голода не застал, но говорили, что, когда я родился, год был голодный.
Мама и бабушка рассказывали, что в голодный год, когда я ещё только учился ходить, мне довелось объесться манки. С того года я и стал в еде перебирать – не могу терпеть манку: и когда варили её, и даже когда говорили о ней, у меня во рту собиралась слюна, и становилось тошно. Дома у нас тогда еды не было, и дедушка достал где-то пол стакана манной крупы. Молока ради этого мама сумела выпросить на колхозном коровнике. Манку сварили в маленьком чугунке и решили накормить ей в первую очередь меня, как самого маленького.
Кашу остудили и поставили на лавку у стола. Мне дали ложку, поставили рядом с лавкой и велели есть, пока не наемся. Я был, наверное, очень голодный. Ел эту манку, ел, пока не съел всю кашу в чугунке. Когда родители увидели, что я съел столько каши, то очень удивились и даже испугались за меня.
Ничего этого я сам не помнил. Но столько раз мне об этом рассказывали, что хорошо представлял эту картину в своем воображении. Картину с кашей представлял хорошо, а как жили люди во времена голода, не представлял.
Манную кашу я терпеть не мог, все остальное ел с удовольствием, но есть с хлебом не любил. Когда бабушка пекла вкусный хлеб, я ещё соглашался есть с хлебом, пока он был свежим. С черствым хлебом есть даже жидкое мне не нравилось. А сейчас хлеб получался все хуже и хуже. Виноваты были в этом отруби. С отрубями хлеб получается невкусным и сильно крошится. Бабушка постоянно жаловалась, что хлеб с отрубями у неё совсем не получается. А дедушка настаивал:
– Не, ты все равно в хлеб добавляй отрубей побольше. Муки совсем мало осталось, нам нужно растянуть её до нового урожая.
Не понимаю, как можно растянуть муку? Можно растянуть резинку, чтобы она из короткой превратилась в длинную. Можно распутать и растянуть запутавшуюся в комок веревочку. Как можно растянуть муку, я не понимал. Но вмешиваться нам во взрослые разговоры не полагалось, и я ничего у них не спрашивал.
Однажды вечерять[6 - вечерять – ужинать.] собралась вся наша семья. Ели холодный борщ[7 - холодный борщ – местное название окрошки, в состав которой входило много вареной винегретной, столовой или даже сахарной свеклы.]. Хлеб был опять с отрубями, невкусный. Мама ругала меня, чтобы я хлеб не просто в руке держал, а кусал его после каждой ложки борща. Я не выдержал и спросил у дедушки:
– Дедушка, а скоро опять голод наступит?
– Не знаю, – удивленно ответил он, – а тебе зачем голод потребовался?
– Ну, как же, будет голод, хлеба не станет, и тогда никто не будет приставать, чтобы я ел всё с хлебом. Вместо хлеба будем есть блинчики, пирожки, оладьи. Все заставляют, а я не люблю с хлебом есть.
Раздался такой громкий смех, что я даже испугался, правда, совсем немного. Бабушка смеялась с не проглоченным борщом во рту, и от смеха брызги попадали ей на фартук. Я не понимал, почему они смеются, и спросил:
– А че вы смеётесь надо мной?
– Знаешь, Женя, на такой голод мы, пожалуй, тоже согласны, – ответил дедушка и опять засмеялся.
Мне стало обидно, и я вспомнил, как на конюшне Федькины родители не понимали нас, когда мы смеялись над тем, что нам казалось смешным. А теперь мои родители смеются надо мной, и мне тоже непонятно, чем я их так развеселил.
В кручу большие ребята ходили курить, чтобы их не увидели взрослые. Если парень курил, то его считали уже большим. Мы по-настоящему ещё не курили, но порой сворачивали себе цигарки, набивая их засохшими подсолнечными листьями или сухим конским навозом, прикуривали и, подражая довоенным, делали вид, что курим.
– Во, мы теперь тоже как большие!
– Только большие не кашляют.
– И затягиваются.
– Пацаны, пацаны, гляньте, я из носа дым пускаю!
– Постойте. Когда курите, слюной сквозь зубы цвиркать надо.
– А у меня спереди зуб выпал.
– Ну ты не цвиркай, а вы все цвиркайте.
Заметив такую картину, старшие парни устраивали взбучку за посягательство на их права:
– Вы что это вытворяете? Сопляки! Малышня, а туда же ? курить! Топчите свои цигарки, снимайте фуражки с тюбетейками и подходите по одному, буду по пять щелбанов отпускать. Чтобы в другой раз курить не захотелось, – потребовал Гришка.
Сурово оглядывая притихшую ватагу, он допытывался:
– А ну признавайтесь, может, кто и затягивался уже, так тому ещё и уши надеру.
Полька Руденко в силу своего малолетства не соображала, как в таком случае надо себя вести и, дернув парня за штанину, простодушно просила:
– Гриша, Гриша, надери Федьке уши. Он говорил, что будет затягиваться, – и показывала своим крохотным пальчиком на конопатого соседа.
Но мы дружно защищали товарища. Все галдели, утверждая:
– Не, мы не затягивались.
– Брешет Полька.
– Мы только дым пускали.
– И слюной цвиркали.
Страж всем известных сельских законов был неумолим. Лихо, с оттяжкой щелкая по стриженым головам нарушителей, он приговаривал:
– Вот так. Вот так. Будете в следующий раз знать, как глупостями заниматься.
Наказывая очередного, он придержал пытающегося отойти в сторону после отпущенных ему щелбанов: