Натаниель решил сегодня же вечером поговорить об этом с Софи: есть веши, с которыми она не должна справляться самостоятельно. Да, но Софи чертовски независима!
Итак, сегодня вечером! Он закрыл глаза. Во время утренней верховой прогулки Иден уговаривал Натаниеля быть его партнером за карточным столом сегодня вечером и только насмешливо усмехнулся, когда тот начал просить друга дать ему как следует выспаться после вчерашнего бала.
Натаниель едва верил самому себе! Он с нетерпением дожидался встречи с Софи, стремясь поскорее снова остаться с ней наедине. Он тихонько засмеялся. Нужно надеяться, его аппетиты несколько умерятся к тому времени, когда настанет время возвращаться в Боувуд.
София решила не ходить на чай, хотя и проводила Лавинию до дома Натаниеля на Аппер-Брук-стрит и испытывала искушение остаться. Но, подумав, предпочла до вечера отдохнуть дома. Спустившись с лестницы, она прикрепила поводок Лесси к ошейнику, затем выпрямилась и улыбнулась Лавинии:
– Мы так приятно провели время, Лавиния. Я буду с нетерпением ждать нашего похода в библиотеку. Договорились, пойдемте завтра же, хорошо?
– Да, конечно! – горячо заверила ее Лавиния. – Вы не представляете, Софи, до чего я стосковалась по людям, с которыми есть о чем поговорить. Надеюсь, я не слишком много беру на себя, как считает Нат.
– Я тоже очень довольна нашим знакомством, дорогая Лавиния, – улыбнулась София. – Да, да, Лесси, я понимаю, тебе скучно стоять на одном месте. Сейчас пойдем. Итак, до завтра, моя дорогая!
И она быстро пошла прочь. У нее были кое-какие дела, и она решила покончить с ними немедленно, иначе на душе у нее не будет покоя. Она получила бы истинное наслаждение от долгой прогулки и интересной беседы с Лавинией, если бы ее не тревожила мысль о долге. Вместе с тем София уже достаточно привыкла к этой постоянной тревоге и сумела извлечь из общения со своей новой знакомой хоть какое-то удовольствие. Девушка пробудила в ней настоящую симпатию и интерес. София чувствовала, что только что приобрела подругу, которая может стать для нее очень близкой, если их дружбе суждено будет развиваться.
Правда, ей показалось немного странным, что Лавиния так ею восторгается за то, что она участвовала в походе вместе с полком мужа, перенося выпавшие на ее долю тяготы и лишения военного быта, не раз подвергая свою жизнь серьезной опасности. Так же ее восхищало то, что теперь София предпочитает оставаться независимой, хотя вполне могла бы жить у своих родственников.
– И все это вы совершили, не достигнув и тридцати лет! – завистливо вздохнула девушка.
Это казалось Софии странным, потому что сама она в девичестве мечтала только о замужестве и материнстве, как и все юные леди ее окружения. Только благодаря стечению обстоятельств у нее сложился вполне определенный характер и развилась сила воли, давшие ей возможность жить самостоятельно, – но ведь это может очень скоро кончиться, с внезапным отчаянием подумала София. Очнувшись от своих размышлений, она вовремя оттащила за поводок Лесси, которая едва не попала под пышную карету, запряженную четверкой сытых лошадей.
– Сидеть! – скомандовала она, и Лесси села рядом, высунув длинный розовый языки тяжело дыша, тогда как карета с грохотом пронеслась мимо.
Лавиния вовсе не испытывала ненависти ко всему мужскому полу, несмотря на убийственно язвительные замечания по поводу некоторых джентльменов, пытавшихся ухаживать за ней накануне вечером. Она даже призналась Софии, что мечтает однажды встретить одного-единственного мужчину, с которым она сможет слиться душой и телом – она имела обыкновение высказываться очень смело. Но, объяснила Лавиния, этот человек должен понимать, что, будучи женщиной, прежде всего, и это самое главное, – она личность.
– Порой, Софи, – сказала девушка совершенно искренне и без малейшего признака самомнения, – я думаю, какое проклятие быть красивой женщиной. Особенно если ты рыжеволосая. Считается, что женщина с такими рыжими, как у меня, волосами должна обладать сильной волей и бешеным темпераментом, но вы не можете себе представить перлы остроумия, которыми блистают иные джентльмены, и их гнусные замечания по поводу того, что им, возможно, придется погасить это пламя! Им грезится, что я жду не дождусь спасительного прихода некоего мужчины, который сумеет меня приручить.
– Хотя вы ждете всего лишь такого мужчину, – сказала София, – который найдет в себе мужество позволить вам быть самой собой.
– Вот именно! – Лавиния даже остановилась на тропинке и схватила Софию за руку, радостно улыбаясь ей. – О, Софи, именно этого я и жду, и ни один, абсолютно ни один человек до сих пор этого не понимает. Ах, как я вас люблю!
Но от приятных воспоминаний о прогулке и об умном, интересном разговоре с кузиной Натаниеля Софию отвлекали тревожные размышления.
Видел ли Натаниель, как Борис Пинтер покидает ее дом? Сначала она решила, что если бы он его видел, то непременно сразу сказал бы ей об этом. Но чем больше она думала, тем больше приходила к заключению, что между уходом Пинтера и приходом Натаниеля и Лавинии прошло слишком мало времени. Значит, они встретились у ее дверей. Тем не менее Натаниель ни словом об этом не упомянул. А она так глупо ему солгала, сказав, что была одна и скучала.
Что, если он заговорит об этом вечером? Разумеется, визит Пинтера его не касается. На любой его вопрос она может сказать ему что захочет или вообще не отвечать. Но она не хочет больше лгать, не хочет, чтобы он думал, что у нее есть от него тайны – она вслух рассмеялась, а потом смущенно огляделась, не заметили ли это прохожие на улице. Как будто у нее нет этой тайны!
Дело в том, что сегодняшний визит Пинтера не был для нее неожиданностью. Более того, она бы очень удивилась, если бы он не появился. И цена тоже не слишком ее поразила, хотя у нее ослабели колени, когда он ее назвал.
– И где, по-вашему, я смогу найти такие деньги? – невольно вырвался у нее вопрос.
От шантажиста не дождешься сочувствия, и она давно уже решила никогда и ни о чем его не просить, не показывать ему своей слабости.
– Как, Софи? – воскликнул он, показывая в улыбке свои крупные белоснежные зубы – ей всегда казалось, что они вот-вот превратятся в клыки. – У вас есть деверь, который владеет имением в Гемпшире, и брат, хотя и не джентльмен, но, говорят, достаточно богатый, чтобы только на карманные деньги приобрести весь Гемпшир. Может, настало время призвать одного из них на помощь вдове Уолтера?
А во время войны он обращался к ним с Уолтером «сэр» и «мэм» и при этом обязан был отдать честь или почтительно поклониться.
Она посмотрела на него с холодным презрением. Такой момент, конечно, может наступить – точнее, обязательно наступит, – но только когда она окажется в совершенно беспомощном положении. А это произойдет уже в следующий раз, внятно произнес ее внутренний голос. Но она не станет вовлекать Томаса в это грязное дело, к которому он не имеет отношения, если только у нее не будет иного выхода, а мысль рассказать обо всем Эдвину казалась ей просто чудовищной.
– Я тут случайно нашел еще одно письмо, Софи, – сказал Борис Пинтер, доставая его из кармана. – Оказывается, завалилось за ящик, а я-то думал, что уже вернул вам все письма. Можно только ужаснуться, когда подумаешь, что я мог его оставить в комнате, где его легко обнаружил бы новый жилец! Ведь он мог бы решить, что обязан предать это письмо гласности, не так ли? Вы действительно хотите приобрести все его письма, Софи, как последнюю память о старине Уолтере?
Он всегда приносил с собой по одному письму, передавал его в руки Софии и неотступно следил, чтобы она не уничтожила письмо до того, как заплатит. Первое письмо она прочла с начала до конца. Сомнений не было – оно было написано рукой Уолтера. Она испытала странное облегчение, не найдя в нем вульгарных выражений или шокирующих деталей. Только глубокую, романтичную нежность – она и не подозревала, что Уолтер способен на нечто, даже отдаленно имеющее отношение к поэтичности. Из содержания письма было непреложно ясно, что Уолтер был страстно, безответно влюблен. Она взглянула на имя, указанное в начале письма, на подпись Уолтера внизу. Последовавшие затем письма она уже не читала, а только бегло просматривала, чтобы убедиться, что это очередное письмо, написанное Уолтером.
– Я всегда питал глубокое уважение к старине Уолтеру, – в первый же свой визит заявил Борис Пинтер и с тех пор постоянно это повторял, – и к вам, Софи. Я знал, что вы не захотите, чтобы это письмо попало в чужие руки, поэтому принес его прямо к вам. В свете невероятной отваги его последнего поступка и благодарного поклонения всей нации было бы очень печально, если бы вдруг стало известно, что последние два года перед смертью он был… гм… изменял своей супруге.
Каждый раз он произносил одну и ту же речь, ухитряясь не упустить ни одного слова.
– Вы получите деньги, – сегодня утром сказала ему Софи. – Вы сказали, в течение одной недели? Вы получите их гораздо раньше, а сейчас уходите.
– Вы не предложите мне чашку чаю, Софи? Хотя я вас понимаю: узнать, что Уолтер предпочел вас кому-то другому, причем далеко не такому красивому, как вы. Можно только удивляться его дурному вкусу. Вы, конечно, отдаете себе отчет, что Четыре Всадника Апокалипсиса, как называл их старина Уолтер, вряд ли выразят вам сочувствие, если хоть одним глазом увидят такое письмо?
– Уходите немедленно, – тихо повторила она.
И через каких-нибудь пять минут, а может, и меньше в гостиной появился Сэмюел с карточкой Натаниеля и с просьбой принять его с Лавинией!
Они могли разминуться только чудом.
София нашла наконец ювелирную лавку, которую искала, привязала Лесси к столбику у двери и вошла в нее. Сначала она думала пойти в ломбард, но отказалась от этой идеи по двум соображениям. В ломбарде ей вряд ли предложили бы приличную сумму, кроме того, не стоило тешить себя напрасными надеждами: у нее не будет возможности выкупить жемчуг в будущем. Нет, его необходимо продать.
Через десять минут она вышла из магазина, отвязала нетерпеливо прыгавшую Лесси и кратчайшим путем направилась домой.
– Ну, Лесси, – оживленно спросила она собаку, когда они оказались на знакомых улицах в районе ее дома и она сняла поводок, – что же нам сказать Беатрис и Саре, да вообще кому бы то ни было, когда заметят, что на мне нет ожерелья, и спросят, где оно? Что я порвала нить и отдала ожерелье в починку? А сколько нужно времени, чтобы собрать жемчужины вместе? Что потеряла его, куда-то засунула и не могу найти? А долго ли обыскать мой дом с чердака до подвала? Что я забыла его надеть? Или что оно мне надоело? И я отдала его поносить Гертруде. Бедная моя Гертруда!
Лесси ничего не смогла ей посоветовать. Она была занята тем, что обнюхивала следы у чьей-то двери. София терпеливо дождалась ее, потом опять двинулась к дому.
– И как мне объяснить это? – тихо произнесла она, стягивая левую перчатку и чуть ли не с отвращением глядя на светлую, незагоревшую полоску у основания безымянного пальца, оставленную кольцом, которое она ни разу не снимала со дня свадьбы – до сегодняшнего дня. Как же она была наивна! Она думала, что получит за жемчуг гораздо больше. Рассчитывала, что у нее даже останется немного денег после оплаты нового требования. Но денег, которые она получила и за ожерелье, и за кольцо, только-только хватало на его покрытие.
Что ж, решила София, кто бы ее ни спросил, она просто скажет, что спустя три года настало время оставить позади и свой брак, и воспоминания о нем. Хотя нет, это прозвучит слишком бессердечно. Тогда она может сказать, что на нее накатывают болезненные воспоминания об Уолтере каждый раз, когда она видит это кольцо. Но такое заявление может показаться неприлично вызывающим.
Хватит ломать себе голову – она придумает, что ответить, когда ее спросят. Главное, сейчас она располагает требуемой суммой. Правда, больше у нее ничего не осталось, кроме каких-то пустяков, чтобы дотянуть до получения очередной пенсии. Но ее наверняка будет мало, чтобы расплатиться за очередное письмо.
Сколько же всего этих писем? Она и думать не думала, что Уолтер способен на такие обильные и красноречивые душевные излияния, с которыми он признавался в своей глубокой любви. София сильно закусила губы, пережидая, когда боль отпустит сердце… Но это означало, что Уолтера как следует не знали ни она, ни другие люди из его окружения. У нее самой не возникло ни тени подозрения о его любовной связи, хотя из писем было понятно, что она развивалась в течение двух лет до его гибели – в течение тех самых двух тяжелых лет, когда она со своей стороны так тщательно соблюдала условия их с Уолтером соглашения.
Она даже чувствовала легкую вину из-за увлеченности Четырьмя Всадниками, которую разделяли с ней почти все жены военных. А тайная любовь к Натаниелю Гаскойну определенно ее тревожила, хотя она запрещала себе называть это любовью и строго следила за своим поведением, не допуская с ним ни малейшего кокетства.
И оказалось, что все это время Уолтер сгорал от безответной страсти, которую изливал в своих письмах. И что его чувственная страсть превратилась в навязчивую идею, может, оттого, что он не мог ее удовлетворить, он ни на минуту не забывал о предмете своей любви, а между тем таскал за собой Софи, свою верную старушку, куда бы ни перемещалась армия Веллингтона.
– Иногда, Лесси, – обратилась София к собаке, которая трусцой бежала впереди нее и без напоминания поднялась на свою лестницу, – кажется, меня так распирает от злости, что я вот-вот взорвусь. Уф! Ну вот, все прошло. Больше нельзя так волноваться, Софи, держи себя в руках! – И она приветливо улыбнулась Сэмюелу, который открыл ей дверь, гадая, слышал ли он, как она разговаривала сама с собой на крыльце.
Но какой бы порой заманчивой ни казалась Софии мысль о вечном забвении, когда ее перестали бы мучить все тревоги, София страстно хотела жить.
Сопровождаемая задыхающейся Лесси, она легко взбежала по лестнице, на ходу развязывая ленты капора, радуясь, что сможет расплатиться за последнее письмо. В прошлом году Пинтер принес всего два письма, в этом году – уже два. Может, он распределил их по годам, скажем, по два письма в год. Тогда она может рассчитывать на спокойную жизнь в течение нескольких недель или даже месяцев. Вряд ли он появился бы так скоро со вторым письмом, если бы вчера вечером его не разозлили друзья Софии.
Итак, некоторое время она сможет жить, как если бы была совершенно свободна, жить одним днем. И ей есть чего ждать, о чем мечтать – сегодня вечером придет Натаниель! Она боялась, что ее будет угнетать чувство вины, потому что, казалось, в их связи было что-то порочное. Но с какой стороны на нее ни посмотри, суть их связи не нарушала никаких законов морали. Всю свою юность она вела себя в полном соответствии с этими законами, что бы ни происходило в ее семейной жизни, по праву пользуясь репутацией респектабельной замужней особы.
А вот счастья в ее жизни почти и не было.
И только та, первая ночь, которую она провела с Натаниелем, была исполнена всепоглощающей, незабываемой радости. И сегодня ее ожидает такая же фантастическая ночь. София решила не заглядывать вперед – кончится весна, и ей придется пережить тоску расставания с Натаниелем.