Опьянев от свободы, в которой ему было отказано целых восемнадцать лет, Дима пустился во все тяжкие. Менять любовниц для молодого, блестящего, перспективного студента МГИМО стало такой же естественной потребностью, как пить, есть и дышать. Вероника приходила в ужас, когда консьерж, следивший по ее просьбе за каждым шагом Димы, рассказывал, что в его квартире постоянно бывают женщины.
– Загуливает ваш сынок так, что чертям тошно! – уверял консьерж.
– В его возрасте это в порядке вещей! – отшучивалась Вероника, а сама рвала и метала: «Ему в жизни не найти женщину, которая любила бы его так, как я. Я столько для него сделала и продолжаю делать!» Веронике служила утешением лишь та мысль, что в жизни обожаемого сына, она по-прежнему оставалась главной женщиной и любые одноразовые дешевки – ей были не соперницы.
Тем временем, обреченный судьбой на беззаботную, сладкую жизнь, Дима разбивал чье-то сердце и без сожалений начинал все заново со следующей девушкой. В него невозможно было не влюбиться. Помимо привлекательной внешности, Дима обладал изысканным вкусом. Еще с юности он приобрел привычку хотя бы раз в месяц пройтись по музейным залам, посетить выставку, сходить в театр. И все это не мешало ему вести образ жизни современного плейбоя. Он очаровывал, располагал к себе, и никто не видел за этой маской несчастного, одинокого человека.
В самый разгар празднования своего двадцатилетия, находясь с друзьями в ночном клубе, где была арендована ложа с прекрасным видом на зал, Дима вдруг почувствовал ужасное раздражение. Никаких причин для этого не было, все было как всегда: захмелевшие красавицы танцевали, парочки то и дело уединялись в укромных уголках, друзья собирались гулять до раннего утра за оплаченный счет, а новая изящная подружка была готова исполнить любое желание Димы. Он находился в центре разгоряченной толпы, но его пробирал озноб. Ему казалось, что он один в целом мире, и не было никого и ничего рядом, за что он мог бы ухватиться. Обведя глазами зал, Дима вдруг провалился в собственную бездну разочарования и невежества, сошел с ума за одну секунду и понял – будь у него в руках пистолет, он, не раздумывая, вышиб бы себе мозги, лишь бы перестать ощущать хроническое удушье от вида того, что его окружает, и, оказывается – до тошноты ему чуждо.
Не предупредив ни друзей, ни свою девушку, Дима уехал с вечеринки, заперся в своей квартире, отключил мобильник и словно умер для всего и для всех.
Проходили дни. Дима оглядывал свою жизнь, состоявшую из фальши, без единого настоящего лица и занятия; жизнь, в которой не имел чего-то по-настоящему дорогого и ценного, где не окружало ничего, кроме осточертевших тусовок, гламурных девиц и самовлюбленных друзей. Он понимал, что давно питает заглушенную неприязнь к городу, который его окружает, к людям, с которыми он общается, а главное, к самому себе.
Дима исключил мысль о самоубийстве, но полностью потерял вкус к жизни.
Его мать, хоть и не признавалась себе в этом, но тайно праздновала победу – отречение Димы от светской жизни, заставило его полностью сконцентрироваться на будущей карьере. «Чем ему хуже, тем усердней он учится, – приговаривала Вероника. – Он с детства таким был».
После серьезных размышлений Дима твердо решил, что по окончании университета уедет из России и будет работать за границей.
Может, он просто хотел убежать от своей матери?
Единственное, что оставалось у Димы личное, для самого себя, как отдушина – это живопись. Дима был буквально одержим живописью с самого детства. Разглядывая картины на выставках, он будто перешагивал за границу обыденности, растворялся в мечте, ждал, что вот-вот с ним случится что-то невероятное. Ему не довелось овладеть секретами рисования, оставшись (по собственным словам) лишь ценителем в этой области, но он с удовольствием общался с художниками, в том числе, навещал своего старинного друга – преподавателя изобразительного искусства Андрея Борисовича Вильчука. У них всегда были дружеские отношения, основанные на взаимном уважении, поэтому, если с кем-то Дима и мог обсудить свои проблемы, так только с Андреем.
Оказавшись неподалеку от школы, где преподавал Вильчук, Дима решил нанести другу визит, даже не догадываясь о том, что в этот день суждено измениться всей его жизни.
Андрей Вильчук – заядлый художник-маринист не один год трудился над стенами своей мастерской, которые были расписаны от пола до потолка и соединяли репродукции самых известных полотен с изображением моря. Любой, оказавшийся в мастерской, ощущал себя заброшенным на одинокий клочок земли, среди бушующей стихии и дрейфующих кораблей.
Дима вошел в мастерскую и вдруг увидел яркое, белое пятно – сидевшую за мольбертом ученицу. На вид девочке было лет пятнадцать. Ее светлые волосы отражали солнечные блики, и Диме показалось, будто она светится. Даже нарисованные на стенах волны оживали в присутствии этой девочки. Как всегда звучал Вивальди (Андрей не признавал работы без музыки) и девочка, слишком поглощенная работой, не сразу удостоила взглядом вошедшего Диму, а затем, вдруг, подняла глаза. Это продолжалось секунду, долю секунды, мгновение. Но ее образ остался, как отпечаток в мозгу: где-то в лобной доле застыло изображение девочки с прозрачной кожей, смело посмотревшей пристальным, хрустальным взглядом, без смущения, без страха, без любопытства. Это было похоже на чудо. С этим отпечатком Дима шел после, и вслед за ним летели звуки скрипки, и вслед ему выливался целый океан, и все смотрели, смотрели эти глаза…
Дима без труда нашел повод для знакомства с ней.
Он попросил написать свой портрет, она согласилась, приступила к работе, во время которой он украдкой поедал ее глазами, убеждаясь, что мечтал именно о ней, даже не зная о ее существовании.
А дальше (просто не верится) Дима впервые понял значение слова «живу», потому что услышал ее смех, коснулся ее нежнейших губ, ощутил по-детски мягкую кожу и ее учащенное дыхание. Дима поймал на себе влюбленный взгляд, не имеющий ничего общего с детской робостью, словно говорящий: «я твоя». Но склонившись над ней, почувствовав ее напряжение, испугался разбить ее, словно она состояла не из плоти, а из тонкого стекла. Дима восхищенно коснулся губами ее губ и понял, что полюбил так, как можно полюбить только раз в жизни.
С самого начала Дима стремился защищать и оберегать Агату всеми способами. Он относился к ней, как к чуду, которое уже и не надеялся найти. Вскоре в его мыслях Агата стала царить безраздельно, и если изначально, зарождаясь, чувство к ней звучало нежной мелодией, кружившей на одной ноте, тихо напеваемой на ухо, то со временем уподобилось звучанию целого оркестра, который невозможно было ничем заглушить. Ведь столько всего примешалось к этой мелодии с момента, когда Агата подарила Диме свой первый взгляд. Она сроднилась с ним. Связалась крепким узлом с его душой. И заставила поверить в сказку…
Агата поднимается и осторожно обходит Диму.
Только сейчас, наблюдая за ней, Дима замечает, что дверь в ее комнату, варварски взломана – задвижка замка сбита, а сама дверь чуть не сорвана с петель.
– Это какая-то ошибка, – теряя терпение, бормочет Дима. – Ты не должна здесь жить. Как ты до сих пор здесь не чокнулась, Агатка?
– Слушай, я думаю тебе лучше уйти. Извини.
– Нет уж, – Дима нетерпеливо поднимается, берет Агату за руку и тянет за собой.
– Ты что?
– Мы уезжаем. Не позволю тебе здесь ночевать, да еще и без замка на двери.
– Куда?! Я у мамы в спальне лягу; закроемся. Ничего страшного.
– Да? Тебя три недели дома не было, мама и не посмотрела в твою сторону!
– Это из-за таблеток, которые она принимает, ты же знаешь… Куда ты меня тащишь?
– Это уж моя забота, – голос Димы гулко раздается по подъезду. Он нажимает кнопку вызова лифта. – Больше тебя здесь не оставлю. Будешь жить у меня.
– Исключено. Мы это обсуждали. С какой стати? В квартиру твоих родителей я не поеду. У меня есть свой дом.
– Это – моя квартира.
– Не твоя. Не ты на нее заработал, – Агата не собирается уступать. – Разговор окончен. Пусти руку, пожалуйста.
– Агата…
– Дим, мы ведь так не договаривались.
– Если помнишь, мы договаривались снять квартиру и жить вместе. Или ты уже передумала?
– Не передумала. Но раз уж я не поступила в институт, то планировала сначала устроиться на работу. Я не собираюсь сидеть на твоей шее.
– Господи, да почему ты так одержима желанием за все заплатить?
– Да потому что мне никогда ничего не доставалось даром!
Дима терпеливо выдыхает:
– Значит так. Переночуем у меня, а завтра я займусь поисками квартиры, за которую мы будем платить вместе. Устраивает? По-моему, это нашим планам не противоречит.
– Как я маму оставлю здесь одну?
– Ей что-то угрожает? Не думаю, что твоя мама не сможет о себе позаботиться, да и из тебя защитник сейчас «не очень». И потом, ты можешь хоть раз сделать, как я прошу? – Дима по-прежнему крепко сжимает руку Агаты и не спускает с нее черных сверлящих глаз. Агата со вздохом прислоняется плечом к стене. Сегодня она настолько вымотана, что не в состоянии думать, обсуждать, и, тем более, пререкаться.
Кабина лифта распахивается.
– Ну хорошо, – сдается Агата. – Только на одну ночь.
Глава 17
Небо осыпано мерцающими точками, затягивающими в бездонную пустоту. Одна точка светит настолько ярко, что на нее больно смотреть, но по какой-то непонятной причине именно от ее притягательного, огненного сияния невозможно оторвать взгляд.
– Ты смотришь не на звезду, – Анна говорит неживым голосом, словно заводная кукла.
Агата отводит взгляд от окна и удивленно оборачивается:
– Мам? Ты как здесь оказалась?