Ни уличного художника, ни его работ. Пустое пространство уже занимали туристы, заполняя образовавшийся просвет — словно там никогда и не было ни мольбертов, ни стула, ни чёрного силуэта.
— Очень странный тип, — произнёс Тед, пытаясь обернуть тревогу шуткой. — Даже немного пугающий.
— Творческие люди все такие, — ответила Сара, стараясь скрыть своё беспокойство. — Пойдём в отель.
Она взяла мужа под руку.
— Пойдём, — согласился Тед.
Сара, уже делая шаг, всё-таки бросила быстрый взгляд в узкий проулок за тем местом, где располагался художник.
Предчувствие не обмануло её: в тёмном проёме стоял молодой мужчина.
Он смотрел на них — прямо на неё — не отрывая голубых глаз. Теперь в руках он вертел какой-то предмет, словно машинально, но взгляд его оставался неподвижным и внимательным.
Мимо прошла туристическая пара, на секунду перекрыв обзор. Когда проулок снова открылся, он был пуст. Незнакомец исчез.
***
Весь следующий день молодожёны провели так же, как и предыдущие: сходили на море, пообедали в уже знакомом ресторанчике на берегу, заглянули в сувенирные лавки. Но для Сары время тянулось мучительно медленно — её буквально разрывало от нетерпения.
Чуть ли не каждые пять минут она спрашивала у Теда, который сейчас час, и неизменно разочарованно вздыхала, когда понимала, что до вечера ещё далеко.
Переодевшись в номере, они покинули отель, когда солнце только коснулось горизонта. Взяв по коктейлю в баре, супруги направились к дому старого художника.
Сара не умолкала ни на минуту. Было видно, как она одновременно волнуется и радуется — мысли о портрете захватили её полностью. Тед пытался отвлечь жену разговорами о пляже, экскурсиях, планах на следующие дни, но через пару минут Сара снова возвращалась к Молоку, его странной манере говорить о себе в третьем лице, к его картинам и ощущениям возле них.
— Такое чувство, будто он из другой эпохи, — вслух размышляла она. — Как будто из какой-то старинной легенды.
Слова выливались из неё нескончаемым потоком, и Тед вдруг понял, что никогда ещё не слышал, чтобы его спокойная, рассудительная жена говорила так быстро.
Так, в разговорах и ожидании, прошёл весь путь до дома старика.
Когда Тед твёрдо постучал в ветхую дверь, солнце уже почти скрылось — только узкий оранжевый ободок ещё подсвечивал крыши и узкие улочки тусклым светом.
В ответ — тишина.
Тед постучал сильнее. Никакой реакции.
— Может, его ещё нет дома? — с лёгким разочарованием предположила Сара.
— Либо ты права, либо он спит как убитый, — мягко ответил Тед, обнимая её за плечи, будто пытаясь удержать от нарастающего волнения.
— Давай немного подождём. Не будем сразу уходить, — сказала Сара и села на старую скамейку возле двери.
— Согласен. Тем более мы не допили коктейли, — хмыкнул Тед, поднимая вверх почти полный пластиковый стакан. — Разрешите присесть, мадам? — он выпрямился и слегка поклонился, изображая галантного дворянина.
— Извольте, сударь, — улыбнулась Сара и подвинулась, освобождая ему место.
Тед сел рядом, свободной рукой обнял её за плечи. Они сидели, прижавшись друг к другу, и молча смотрели, как солнце окончательно скрывается за кромкой домов, а город медленно тонет в сгущающихся сумерках.
Как только последний луч исчез, дверь старого дома резко распахнулась. На пороге возник уличный художник.
Сара вздрогнула и уронила стакан — коктейль брызнул на камни у её ног.
— Госпожа осчастливила старого Молока своим присутствием, — радостно произнёс он.
— Мы ждём вас уже полчаса, — нарочито строго сказал Тед. — А вы всё это время были дома. Почему не открыли?
Старик не ответил сразу. Его взгляд был прикован к Саре. Казалось, он и правда не слышит Теда.
Лишь спустя несколько секунд он, не поворачиваясь к молодому человеку, холодно сказал:
— Молок просит его извинить, signore. Молок был занят. Когда Молок занят, он ничего не видит и не слышит. Прошу, входите. — Он указал на дверь обеими руками.
Сара шагнула вперёд первой.
Она уже почти пересекла порог, когда Молок неожиданно, на удивление быстрым движением, встал между ней и Тедом, преградив мужу дорогу.
— Прошу прощения, signore4, — его голос стал твёрдым, даже жёстким. — Госпожа должна войти одна.
Тед застыл. Его поразила скорость, с которой старик оказался у него на пути. Вместе с удивлением внутри поднялась волна раздражения.
— Почему я не могу побыть с ней, пока вы работаете? — сдержанно спросил он.
— Госпожа будет отвлекаться, — не мигая произнёс Молок, — и Молок не сможет сосредоточиться на работе. Приходите за синьорой на рассвете.
— На рассвете? Но…
— Юная леди будет под надёжной защитой и окружена заботой, — жёстко перебил его старик. — В доме Молока госпоже ничего не угрожает.
Последние слова он произнёс уже спиной к Теду, медленно двигаясь в глубину дома.
— Дорогой, не волнуйся, — сказала Сара, выглядывая из-за плеча художника. Она улыбнулась и попыталась сделать голос лёгким. — Со мной всё будет в порядке.
Она послала мужу воздушный поцелуй.
Сморщенные, крючковатые пальцы Молока легли ей на плечо. Он мягко, но настойчиво подтолкнул её внутрь.
— Но, любимая… Я всё равно думаю, что это плоха… —
Дверь захлопнулась прямо перед его носом, едва не задев лоб.
— Чёрт… — выдохнул Тед и пнул дверь носком ботинка.
Он постоял ещё немного, прижав ухо к дереву. Внутри было тихо. Ни голосов, ни шагов.
Ничего.
Наконец, бессильно опустив руки, Тед развернулся и побрёл в сторону отеля.
Он даже не заметил, что в тени подворотни неподалёку от дома стоит высокий парень в чёрном капюшоне и внимательно следит за каждым его шагом.
Зайдя внутрь, Сара не поверила своим глазам.
Снаружи дом казался ветхой, полуразвалившейся хижиной, но внутри больше напоминал зал старинного дворца.
Она остановилась посреди комнаты, раскрыв рот от удивления.
Высокий потолок украшала огромная люстра в старинном стиле. Три кольца, одно над другим, были выполнены в виде переплетённых ветвей — то ли виноградной лозы, то ли плюща. Кольца соединялись толстыми цепями с широкими звеньями, тоже как будто оплетёнными растением.
Вместо привычных ламп на люстре горели десятки свечей — так много, что Сара не смогла бы их сосчитать. Пламя слегка колыхалось от едва ощутимого сквозняка, растапливая воск. Белые потёки заливали металл, но, по какой-то странной причине, не капали на пол.
По всему периметру комнаты, на стенах, покрытых то ли кроваво-красными обоями, то ли бархатом того же цвета, висели канделябры на три свечи каждый.
В дальнем конце комнаты пылал огромный камин из чёрного мрамора с белыми прожилками. Он был настолько высок, что Сара могла бы зайти в него почти в полный рост, лишь чуть наклонив голову.
Возле камина стояли два кресла, больше похожих на миниатюрные троны: резные ножки в форме лап, высокие спинки, края которых напоминали те же переплетённые ветви, что и на люстре. Обивка была плотной, тёмной, в тон стенам, на ощупь — чем-то между бархатом и кожей.
Справа, откуда входила Сара, располагалось «рабочее» пространство художника: небольшой стол с баночками красок, стаканами с мутной жидкостью и кистями; рядом — пустой мольберт; немного поодаль, прислонённые к стене, стояли пять или шесть картин, накрытых плотной тканью.
У противоположной стены высился большой чёрный комод, тяжёлый, добротный, стилистически похожий на кресла — тот же вычурный, старинный резной орнамент.
Больше в комнате ничего не было. Никаких дверей, коридоров, намёка на спальню или кухню. Как будто весь дом состоял из этого одного зала.
— Прошу госпожу не бояться, — раздался за спиной у Сары голос Молока. — И чувствовать себя как дома в скромном жилище старого Молока.
Он подошёл к креслу, стоявшему ближе к столу с красками, и уверенным движением придвинул его ближе к центру комнаты. Затем указал на второе кресло, у камина.
— Присаживайтесь.
— Спасибо, — тихо сказала Сара и осторожно опустилась в кресло.
Ткань оказалась удивительно мягкой, почти текучей. Кресло словно подстроилось под её тело, обволакивая и принимая форму. Девушка почувствовала, как по ней разливается тёплая, вязкая расслабленность. Её слегка потянуло в сон.
Молок подвинул мольберт так, чтобы он стоял между ними. Теперь Сара видела только чёрный капюшон и худые руки художника.
Он достал несколько кистей, внимательно рассмотрел каждую и, удовлетворённо кивнув, положил их на подставку. Движения были спокойными и очень уверенными — так работает человек, который повторял эти жесты сотни, если не тысячи раз.
Затем старик взял деревянную палитру с вырезанным отверстием для пальца. Сара заметила на дереве тонкие резные узоры.
Молок аккуратно начал выкладывать краски: маленькой металлической ложечкой доставал густую массу из баночек и раскладывал пятна по кругу, оставляя между ними промежутки, чтобы они не смешивались раньше времени.
Потом взял узкий металлический скребок и направился к чёрному комоду у неё за спиной.
Сара не видела, что он делает — только слышала негромкое шуршание и лёгкий звон стекла.
Через несколько минут шаги снова зашаркали по полу.
Когда Молок проходил мимо неё, он неожиданно оступился.
Острая боль полоснула Саре по руке.
Она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли, порез был неглубоким, но кровь тут же выступила и побежала по коже.
— О-о-о… — простонал старик. — Госпожа должна простить старого Молока. Ноги подводят его в последнее время.
Он быстрым шагом подошёл к столу, достал из ящика небольшой кусок ткани, чем-то смочил его и вернулся к Саре.
— Всё в порядке, мне не очень больно, — попыталась она его успокоить.
Но Молок, будто не слыша, склоняясь над её рукой. Что-то вполголоса бормоча по-итальянски, он осторожно взял её ладонь в свои тонкие пальцы и несколько раз провёл тканью по ране.
Белая повязка темнела, впитывая кровь — от белоснежного к буро-коричневому.
С каждым прикосновением боль отступала. Через минуту Сара с удивлением поняла, что рана почти не болит. Когда она посмотрела на кожу, порез уже затягивался, а крови больше не было.
Старик аккуратно удерживал ткань так, словно боялся уронить ни одной капли, и прошёл обратно к столу.
Сара не видела, что он делает — Молок стоял к ней спиной. Но ей почудилось хлюпающее капанье, как будто кто-то выжимает мокрую тряпку.
Через некоторое время старик поднял небольшой стаканчик, в котором плавала уже почти бесцветная тряпица, и вылил жидкость на палитру.
Густая, чуть темноватая субстанция разлилась поверх красок.
Аккуратно вынув ткань и отложив её в сторону, Молок поставил в оставшуюся вязкую лужицу приготовленные кисти.
— Пожалуй, начнём, — сказал он и поднял голову. Его взгляд был теперь очень внимательным. — Госпожа может сесть так, как ей удобно. Молок будет работать всю ночь.
Сара немного поёрзала в кресле, устраиваясь поудобнее. Мягкая обивка словно утянула её глубже. Томная нега накрыла с головой, тело расслабилось, веки налились тяжестью.
Она почти спала.
— Хорошо, — бархатным, убаюкивающим голосом произнёс Молок. — Приступим.
***
Сара не знала, сколько времени прошло с момента, как Молок сделал первый мазок. Часов в комнате не было, старик молчал.
Она видела только край чёрного капюшона, который чуть двигался из стороны в сторону. Иногда художник на секунду выглядывал из-за мольберта и пристально, почти до дрожи, смотрел ей в глаза, а потом снова скрывался.
В комнате стояла вязкая тишина. Только потрескивание свечей да мягкий шорох кисти по холсту нарушали её.
Сара сидела в кресле, утонув в нём почти полностью. Тело было полностью расслаблено, мысли — пустыми, как выжженная память. Ощущение было странным, почти как от наркотика: сознание ясное, но ни тревоги, ни желания встать, ни даже сонливости.
В какой-то момент звук изменился.
Молок резко бросил палитру на стол.
— Вот и всё, — произнёс он тоном человека, завершившего важный ритуал. — Молок закончил свою работу.
Сара словно вынырнула. Голова слегка кружилась, будто она слишком быстро поднялась со дна.
Тело всё ещё было тяжёлым, как чужое. Она попробовала пошевелить пальцами — не получилось. Ни руки, ни ноги её не слушались.
— Замечательно… — голос сорвался, прозвучал хрипло и непривычно. — Как долго я тут пробыла? Такое ощущение, что мы только начали.
— Для Молока прошло одно мгновение, госпожа, — спокойно ответил он, опуская кисти в стакан с тёмной жидкостью. — Всего одно мгновение.
— Покажите скорее, что у вас получилось.
— Терпение, синьора. — Он повернулся к комоду.
Молок выдвинул ящик и достал оттуда длинную чёрную шкатулку. Когда проходил мимо Сары, она заметила золотые символы на крышке — причудливые, незнакомые, будто из другого алфавита.
Подойдя к мольберту, художник открыл шкатулку и извлёк из неё кисть.
Она была крупной, толстой, с алыми, словно пропитанными вином, ворсинками. Обойма сверкнула золотом, а на чёрной ручке тем же золотом были выведены те же непонятные знаки, что и на шкатулке.
Лёгкими движениями Молок провёл кистью над портретом.
Саре показалось, что кисть не касается холста — будто между ними тонкая, невидимая плёнка. Но каждое движение было гипнотическим, выверенным, как штрихи в давно отрепетированном танце.
Через несколько мгновений он остановился. Кисть легко лежала между его пальцев, как продолжение руки.
— Вот теперь всё готово, — сказал он странным, чуть глухим голосом.
— Мне не терпится увидеть, — Сара поёрзала, пытаясь устроиться удобнее, но кресло словно держало её крепче.
Молок медленно развернул мольберт. В комнате воцарилась гробовая тишина.
Сначала Сара не поняла, что именно видит. Мозг отказывался связывать детали. А потом картинка сложилась. Холод сжал сердце.
На картине сидела старуха.
Лицо было изрыто глубокими морщинами, кожа — усеяна тёмными пятнами, словно прожжена временем. Тусклые, поблёкшие глаза, налитые водой, смотрели прямо на Сару так, будто женщина в рамке жила своей жизнью и осознавала, на кого смотрит.
Длинные седые волосы росли клочьями, местами открывая широкие лысые участки.
На старухе было платье, явственно из другой эпохи — крой давно вышел бы из моды, если бы когда-то вообще был в ней. Она сидела в таком же кресле, как и Сара. И на руках…
На руках она держала новорождённого младенца.
Тело было всё в крови и сгустках, тёмная плацента прилипла к крохотной спине. Необрезанная пуповина тонкой линией тянулась вниз, свисая с колен старухи до пола. Младенец был мёртв.
Сара попыталась закричать, но голос застрял где-то в горле. Тело парализовало окончательно — не слушались ни губы, ни пальцы, ни шея.
Не давая ей прийти в себя, Молок взмахнул красной кистью в воздухе, чертя перед собой невидимый знак — будто рисуя в воздухе букву «Х».
И кресло ожило.
Резные ветви по краям спинки медленно пришли в движение, спускаясь сверху вниз. Подлокотники, казавшиеся до этого просто декоративными, вытянулись и сомкнулись вокруг её запястий. Такое же произошло с ногами: ветви и изгибы дерева оплели их по щиколотку, прижав к сиденью.
Сара оказалась буквально вросшей в кресло. В этот момент Молок снял капюшон. Мир чуть качнулся. Перед ней стоял уже не дряхлый старик.
На Сару смотрел довольно привлекательный мужчина лет пятидесяти. Правильные черты лица, чуть крючковатый нос, тонкие губы растянулись в уверенной улыбке, обнажая ровные белые зубы. Чёрные, блестящие, зачёсанные назад волосы отражали свет свечей.
Он одним лёгким движением скинул с себя чёрный балахон.
Под ним оказался идеально сидящий, старомодный фрак — такой могли бы носить мужчины на балу в каком-нибудь забытом королевском дворце.
Фигура распрямилась. Молок стоял с прямой спиной и чуть приподнятым подбородком, как аристократ. Казалось, он стал выше ростом, шире в плечах.
Главное, что изменилось — глаза.
Они были чёрными, как ночь без луны, и неотрывно, не мигая, смотрели на Сару.
Он тихо произнёс несколько фраз на языке, который она не распознала. Слова были густыми, тянущимися, будто пропитаны тем же туманом, что окутывал её мысли.
Сара не могла отвести от него взгляд — но в этот момент её внимание перехватил портрет.
Картина начала меняться.
Не холст — именно женщина на нём.
Сначала двинулись волосы: редкие, тусклые пряди начали темнеть, густеть, наполняться жизнью. Седина отступала, превращаясь в русые локоны, становившиеся всё гуще и плотнее.
Следом за волосами преобразилось лицо. Морщины одна за другой исчезали, словно их стирали невидимой рукой. Кожа светлела, разглаживалась. Щёки чуть розовели.
И вот уже на Сару смотрела не столетняя старуха, а молодая женщина.
На руках у неё лежал уже не мёртвый, а розовощёкий младенец.
Он мирно спал, прижавшись щекой к её груди. Женщина на картине улыбалась мягко и спокойно.
Ужас накрыл Сару ещё сильнее. Она знала эти глаза. Эту линию подбородка.
Эту посадку плеч. На картине сидела она.
— Что это… было? — слова вышли с трудом. Голос прозвучал неожиданно низко и хрипло, как будто чужой.
Сара с ужасом посмотрела на свои руки.
Это были не её руки.
Тонкая кожа, покрытая сеткой морщин, тёмные пятна, дрожащие вены. Пальцы — узловатые, старческие.
Она не поверила глазам и подняла взгляд.
За спиной Молока, на стене, висело зеркало. Раньше его там не было — или она просто не замечала его.
В отражении на неё смотрела та самая старуха с портрета.
На коленях у старой Сары лежал мёртвый новорождённый, с безжизненно свесившимися руками.
Молок снова взмахнул золотой кистью и произнёс что-то резкое, режущее слух.
В ту же секунду у Сары перехватило дыхание.
Она смотрела в зеркало и не верила.
Прямо в отражении она начала стремительно стареть — ещё сильнее. Кожа стягивалась, темнела, усыхала. Лицо проваливалось внутрь, глаза тонули в орбитах, превращаясь в пустые чёрные дыры.
Зубы обнажились в застывшем беззвучном крике.
Через мгновение в кресле отражалась уже не старуха, а высохшая мумия.
Уже через пару ударов сердца — кучка пепла, сгорбленная, всё ещё сохраняющая форму сидящего тела. И всё.
Молок, всё так же улыбаясь, неспешно подошёл к креслу.
Очень осторожно, почти бережно, он собрал пепел ладонями и пересыпал его в заранее приготовленную шкатулку. Закрыв крышку, задержал на ней руку, словно прислушиваясь.
А потом резко вскинул кисть над головой и выкрикнул новое слово — короткое, ломкое, как удар стекла.
Комната взорвалась движением.
Люстра, канделябры, камин, кресла, стол, комод — всё пришло в бешеный вихрь. Обои или бархат на стенах, резные ветви, свечи — всё сорвалось с места, закручиваясь вокруг художника спиралью.
Молок стоял в центре этого безумия и смеялся — звонко, радостно.
Через миг всё оборвалось.
Когда вихрь стих, от дворцового зала не осталось ничего.
Вместо него была та самая ветхая, пустая хижина, в которой давно никто не жил; голые стены, потрескавшийся пол, потухший каминный зев, забитые окна.
В тот момент, когда кресло впервые сжалось вокруг Сары, в дверь отельного номера, где Тед лежал, не находя себе места, тихо постучали. Он вздрогнул.
Ему показалось, что это часть сна — он только начал проваливаться в тревожную дрему.
Медленно поднявшись, Тед потер глаза, пытаясь прогнать остатки сна.
«Который час?» — лениво промелькнула мысль.
Он посмотрел на часы напротив кровати. Полтретьего ночи. Сары рядом не было. Пустая половина кровати казалась особенно холодной.
Стук повторился — чуть громче, настойчивее.
— Одну минуту… — буркнул Тед, накинул халат, сунул ноги в тапочки и пошёл к двери.
Открыв, он на секунду застыл.
— Дорогая? Это ты?..
Сара стояла в дверях и улыбалась.
Улыбка была ослепительной, ровной, чуть шире, чем обычно.
— Как ты… одна? Среди ночи? — голос Теда дрогнул.
Она шагнула ближе, медленно, плавно. В её походке было что-то от подиумной модели — уверенность, прямая спина, лёгкое покачивание бёдер.
— Здравствуй, любимый, — прошептала она, коснувшись его губ коротким, но очень горячим поцелуем. — Мы уже закончили.
Она наклонилась к самому уху:
— Я жутко по тебе скучала.
Зайдя в комнату, Сара остановилась у кровати. На ней был тот самый чёрный, старый балахон, который носил уличный художник.
Повернувшись лицом к Теду, она медленно развязала пояс. Ткань почти беззвучно сползла на пол.
Сара была обнажённой.
Молодое, гибкое тело, тонкая талия, светлая кожа, покрытая мелкими мурашками от прохладного воздуха. Грудь высоко вздымалась и опускалась от дыхания.
— Я хочу тебя, — сказала она, садясь на край кровати и закидывая ногу на ногу.
— Разве ты не устала? — Тед смущённо прикрыл за собой дверь и подошёл ближе.
— Я полна сил, — она улыбнулась, потянув его за пояс халата.
Они почти одновременно оказались на кровати. Её руки легко, уверенно скользили по его груди, плечам, шее. Поцелуи становились глубже, дыхание — тяжелее.
Сара будто знала каждое его слабое место — и вовремя касалась его то губами, то кончиками пальцев.
Он чувствовал, как в нём нарастает не только желание, но и странная, почти забытая за эти дни тоска по ней — по их близости, по ощущению, что кроме них двоих ничего не существует.
Когда она села сверху, ведя его внутрь себя, Тед поймал её за бёдра. Движения были плавными, но в них скрывалась какая-то новая, чуть хищная уверенность.
Он открыл глаза — и на долю секунды ему показалось, что на него смотрит не Сара.
Чужие чёрные глаза, тёмные волосы, более резкие черты лица, тень насмешки в уголках губ…
Тед резко моргнул.
Перед ним снова была Сара. Его Сара. Та самая, с которой он стоял под Колизеем.
— Показалось, — подумал он, цепляясь руками за её талию.
За мгновение до того, как всё внутри него сорвётся в привычный световой взрыв, Сара вдруг остановилась.
Она взяла его ладони и развела в стороны, прижимая к матрасу.
Провела кончиком пальца по его груди — медленно, от ключицы вниз.
Слова, произнесённые ей шёпотом, он не понял. Язык был чужим, резким, шипящим.
Потом она снова начала двигаться — быстрее, глубже.
Тед задышал чаще, грудь вздымалась неровно.
И вдруг воздух оборвался.
Как будто кто-то разом выдернул из комнаты кислород.
Он попытался вдохнуть — рот открылся, но лёгкие не наполнились.
Тед распахнул глаза.
Сара, запрокинув голову, всё так же двигалась, ускоряя темп, словно не замечая, что с ним что-то не так.
Он попытался сказать её имя, но из горла вырвался только сиплый, рваный звук.
Ни руки, ни ноги не слушались. Тело словно налилось свинцом.
Он чувствовал, как внутри что-то вытекает — не просто привычная волна, а будто из него медленно вытягивают саму силу, саму жизнь.
С каждым толчком ему становилось холоднее.
Сознание цеплялось за последние образы: Рим, смятая карта, её растерянная улыбка у Колизея…
Он хотел ещё раз вдохнуть — последний раз — но грудь никак не поддавалась.
Глаза застыл в немом ужасе.
Когда всё стихло, комната была пуста и тиха.
На кровати, там, где секунду назад был живой человек, лежала аккуратная кучка пепла, распавшаяся в форме распластанного тела.