Черный Меридиан
На «Ведьме» работа не прекращалась.
У борта перекатывали последние бочки с водой. Возле грот-мачты двое крепили груз. Ещё несколько человек считали деньги после раздела, спорили тихо и постоянно проверяли чужие кучки.
Бриггс нашёл меня у трапа.
— Женщине отдал, — сказал он прежде, чем я успел спросить. — Жене одного из погибших. Сначала решила, что я принёс долг мужа и теперь буду требовать обратно.
— Взяла?
— После того как я дважды сказал, что это его доля. Для сестры в Нассау кошель тоже отложен. По остальным пока никто своего родства не доказал.
— Не раздавай, пока не проверим.
— Я и не собирался.
Он заметил свёрток под моей рукой.
— Старик всё-таки нашёл что-нибудь?
— Нашёл я. Пойдём вниз.
В каюте Бриггс прикрыл дверь. Я разложил бумаги Кейна на столе, а письмо положил сверху.
— Прочитай.
— Всё?
— Да, и внимательно. Ты же грамотный вроде.
Он сел напротив и начал читать.
На запрете рассказывать ему про карту он задержался дольше всего. Поднял глаза, но ничего не сказал, дочитал оборот и только потом положил письмо на стол.
— Значит, это было ещё до того, как вам разбили голову.
— Да. До удара у меня уже выпадало время.
Бриггс потёр больное плечо через рубаху.
— Тот приказ помню. Вы велели готовить людей, потом часа через два спросили, какого дьявола они не на берегу. Я решил, вы опять проверяете, кто станет спорить.
— Ты сказал, что приказ уже менялся?
— Сказал. Вы посоветовали мне меньше думать за капитана.
Я несколько секунд смотрел на письмо. В другой день я бы ответил чем-нибудь. Сейчас не хотелось.
Я достал ключ от ящика, открыл его и показал тубу. Медь в свете фонаря казалась почти чёрной.
— Письмо про неё.
Бриггс не полез руками.
— Вчера вы карту держали?
— Держал. Она меняется от прикосновения. Под рукой проступает больше чернил.
— И вы решили проверить это один.
— Тогда я ещё не знал, что до удара у меня уже пропадали куски времени.
Он посмотрел на меня внимательнее, но спорить не стал.
Я закрыл ящик.
— Есть правило, которым я раньше часто пользовался. Если лезешь туда, откуда сам можешь не выбраться, рядом должен быть второй человек.
— На море это обычно понимают без правил.
— Я почему-то нет. Видимо твой капитан не такой умный, как ты.
Бриггс протянул здоровую руку.
— Ключ.
Я положил его ему на ладонь.
— Карта открывается только при тебе. Если зависну над ней, перестану отвечать или начну нести чушь, убираешь лист. Понял?
— Даже если вы прикажете не трогать?
— Особенно если прикажу.
Он убрал ключ в карман.
— Вот с этим я справлюсь.
— Не сомневаюсь.
— Зря. Я с одной рукой теперь медленнее.
Он сказал это без улыбки и сразу перешёл к бумагам.
Мы ещё раз посмотрели рисунок бухты. Северный вход, старый форт, камни. Грейвс советовал не заводить «Ведьму» внутрь, пока лодка не проверит глубину и проход.
Расчёты Кейна я пока не трогал. После письма Роу хотелось сделать наоборот: не пытаться понять всё за одну ночь.
— Команда спрашивает, зачем именно Святой Иуда, они нервничают — сказал Бриггс. — Я могу опять ответить за вас. Но лучше один раз скажите сами.
— Что они уже знают?
— Что Кейн вёз бумаги. Что Харроу где-то к востоку. Что вы торопитесь. Дальше каждый придумал своё.
— И что придумали?
— У половины, что на острове серебро. У второй половины проклятие. Некоторые успели выбрать оба варианта.
Я поднялся.
— Собирай свободных.
На палубе людей оказалось меньше, чем я ожидал. Остальные продолжали грузиться и слушали с мест. Педро стоял у камбуза с половником в руке и больше следил за своими котлами, чем за нами.
Матрос с перевязанной щекой встал впереди.
Я не стал придумывать речь.
— Команда, до рассвета мы уходим. Идём к Святому Иуде. У Кейна были расчёты и отметка на острове. Там начинается участок пути, который он пытался проверить.
— К конвою? — спросил кто-то у борта.
— Возможно. Обещать вам казну я не буду. Сначала доберёмся до форта, проверим бумаги и посмотрим, можно ли им вообще верить.
Матрос с перевязанной щекой выслушал до конца.
— За эти бумаги пятеро легли. Теперь вы говорите «возможно».
Пока он говорил, другие притихли.
— Когда мы шли за Кейном, я был уверен сильнее, чем сейчас, — ответил я. — Теперь знаю, что часть расчётов не сходится друг с другом. Можно сделать вид, что всё понятно, и завести корабль чёрт знает куда. Я так не хочу и не буду.
— А Харроу?
— Если он идёт сюда, у причала мы для него удобнее всего. В море хотя бы сами выбираем курс и сможем свалить.
Сзади кто-то выругался.
Матрос со щекой оглянулся на огни порта.
— Кто не хочет идти?
Вопрос был уже не мне.
Несколько человек переглянулись. Один спросил, можно ли остаться с Томпсоном и получить свою долю с приза.
— Можно, — сказал я. — Заработанное никто не отнимет. Решите до выхода. Но если идёте со мной, до Святого Иуды назад не поворачиваем из-за слухов и похмелья.
Педро поднял половник.
— А из-за пустой бочки воды?
— Из-за пустой бочки воды повернём.
— Тогда я спокоен.
Кто-то засмеялся. Напряжение немного отпустило.
Бриггс не вмешивался. Только дождался, пока люди снова разошлись по работе.
— Трое точно думают остаться, — сказал он.
— Пусть думают.
— Раньше вы бы думать не разрешили.
— Раньше я много чего делал.
Он хотел что-то добавить, но передумал.
Хью вернулся через полчаса. Сказал, что раненых уложили, лекарь деньги получил, и если кто-нибудь этой ночью потащит капитана в ещё один канал, он сам пристрелит обоих.
После этого Бриггс выставил у сходни двух человек и отдельно велел никого не принимать на борт без его ведома. На фоне слухов о Харроу мера казалась разумной.
Я спустился в каюту. Ящик был заперт. Ключ лежал в чужом кармане на пуговице.
Вместо карты я достал из сундука чистую тетрадь, которую днём нашёл среди вещей Роу, и начал писать. По-русски. Если её кто-нибудь найдёт, пусть поломает голову.
Дата. Порт-Мерси. Святой Иуда, северный вход, сначала лодка. Бумаги Кейна. Письмо Роу, дату подтвердил Грейвс. Два провала памяти до удара. Ключ у Бриггса.
Внизу написал отдельно:
«Карту одному не открывать».
Я перечитал всё ещё раз. Получилось похоже на рабочие заметки перед погружением. Что проверить, кто отвечает, куда не лезть. Только обычно после такого я закрывал блокнот и ехал домой.
Сейчас ехать было некуда.
Я перевернул страницу и написал сверху:
«Дом».
Рука на несколько секунд остановилась. Потом я начал записывать всё, что вспоминалось.
Полосатые носки Сони. Магнит с черепахой на холодильнике. Сыр, который она откусывала прямо от бруска, хотя Оля каждый раз ругалась. Тёщина смородина в морозилке ещё с августа. Жилет не синий, а морской. Голубая рубашка в химчистке. Белая зарядка возле кровати.
Оля утром стоит перед зеркалом с причёсанной только одной половиной головы и одновременно пытается собрать Соне волосы.
Соня орёт из ванной, что шампунь щиплет глаза, хотя сама только что налила его себе почти на лоб.
Я улыбнулся и написал дальше.
Когда Соне было пять, она уснула в машине после зоопарка. Я нёс её от парковки до квартиры, а она проснулась в лифте, обхватила меня за шею и спросила, не потеряли ли мы маму. Оля стояла рядом с пакетами и минут пять объясняла ей, что потерять человека, который едет с тобой в одном лифте, довольно трудно.
В другой раз у Сони ночью поднялась температура. Оля сидела возле неё на кровати, а я дважды ездил в круглосуточную аптеку, потому что первый раз купил не то. Когда вернулся второй раз, они обе спали. Оля сидя, прислонившись к стене, а Соня положила ей голову на колени. Я тогда сфотографировал их.
Телефон.
Фотография осталась в телефоне. Где теперь был этот телефон, я не знал.
Я потёр глаза и продолжил.
Оля всегда оставляла мне последний кусок чего-нибудь вкусного, а потом делала вид, что сама не хотела. Терпеть не могла, когда я ставил кружку возле края стола. По воскресеньям могла полчаса выбирать фильм, а через двадцать минут после начала засыпала у меня на плече.
Однажды мы страшно поругались из-за шкафа в прихожей. Даже не мог теперь вспомнить, из-за чего именно. Кажется, я обещал его собрать и неделю не трогал коробки. Оля тогда сказала, что проще самой родить второй шкаф, чем дождаться от меня первого.
Через час мы уже ели пиццу прямо на этих коробках.
Я помнил это. Помнил её смех. Кажется, помнил.
Я перестал писать. Попытался услышать его нормально. Я помнил, как Оля смеялась, но никак не мог вспомнить сам смех. Зажмурился, попытался представить её рядом. Вот она сидит напротив, морщит нос, отворачивается, потому что я опять сказал какую-то глупость. Лицо я видел хорошо. А услышать её не получалось, сколько бы я ни пытался.
За стеной каюты прошли по палубе. Я открыл глаза и некоторое время слушал шаги. Потом придвинул тетрадь и написал: «Когда Оля смеётся, она морщит нос». Хотел добавить что-нибудь про голос, но так и не подобрал слов. Оставил место и пошёл дальше, пока помнил остальное.
Соня потеряла первый передний зуб в первом классе. Весь вечер заставляла нас смотреть, какая теперь у неё дырка, а перед сном спрятала зуб под подушку. Утром прибежала с купюрой, счастливая, и принялась объяснять, что зубная фея существует, а я ничего не понимаю. Я ещё лежал спросонья и поддакивал. Только за завтраком Оля рассказала, как ночью искала этот зуб под Сониной головой, стараясь её не разбудить.
Я улыбнулся над тетрадью. Вспомнилось, как дочь звала меня включить свет в своей комнате. Сама оставалась в коридоре, хотя до выключателя давно доставала. Я иногда начинал объяснять, что бояться нечего, в комнате никого нет.
— Я знаю, — отвечала она. — Но ты всё равно зайди.
Раньше я не особенно задумывался над этими словами. Теперь записал их и задержал над бумагой руку. Хотелось ещё хоть раз услышать, как она зовёт меня из коридора, встать и пойти включить этот чёртов свет.
Ниже я начал новую запись: «Концерт. Пятница, 18:00. Актовый зал. Третья слева».
И остановился.
Я знал, где она будет стоять. Помнил, что Марина опять забудет слова. Помнил расписание под магнитом, её жилет, носки и то, как она сказала мне утром:
«Я замечу».
Я не знал, какую песню они поют. Посидел немного, пытаясь вспомнить.
Ничего.
Она наверняка рассказывала. Может, даже пела её дома. В ванной или у себя в комнате. А я в это время сидел на кухне с телефоном, читал рабочую переписку и время от времени отвечал:
«Ага».
«Красиво».
«Я слышу».
Я положил ручку.
Вот этого карта у меня не отнимала.
И теперь больше всего на свете хотел услышать песню, название которой даже не знал.
Я посмотрел на предыдущие страницы. Туба. Кейн. Святой Иуда. Курс. Харроу. Карта.
Столько вещей, которые почему-то стали важными. А где-то в другом времени моя дочь готовилась выйти на сцену и искала глазами место, на котором должен был сидеть я.
Если там вообще ещё шла та же неделя. Если пятница ещё не наступила. Если дома прошло не триста лет.
Я заставил себя остановиться. Этого я не знал. Зато знал другое. Если карта действительно забирает память, я больше не позволю.
Я вернулся к странице «Дом» и начал записывать всё подряд. Как Соня смешно произносила «экскаватор», когда была маленькой. Как Оля зимой грела ноги об мои и каждый раз утверждала, что они вовсе не холодные. Как втроём застряли под дождём без зонта и бежали до машины, а Соня специально прыгнула в самую глубокую лужу. Как однажды она заснула у меня на груди во время фильма, и я почти час не вставал, потому что боялся её разбудить.
Некоторые вещи казались совершенно бесполезными. Именно поэтому я записывал их особенно тщательно.
Когда места на странице почти не осталось, я вернулся к строчке про концерт. Ниже написал:
«Узнать, что она поёт».
Подумал и добавил ещё одну.
«Вернуться и спросить самому».
Глава 11. Без огней
В дверь постучали, когда я уже начал писать по второму кругу. Про медовый месяц и рождение дочери были на предыдущей странице. Я зачеркнул строчку, закрыл тетрадь и сунул её под рубахи в сундуке.
— Капитан, вас Бриггс зовёт.
За дверью ждал матрос с перевязанной щекой. Он держал мешок, из которого торчало голенище башмака.
— Оставаться решил? — спросил я.
— С чего бы? Это мне вещи с берега принесли. Двое сошли, я пойду. Только про долю вы при всех сказали, я запомнил.
— Заработанное твоё. Этого никто не отменял.
Он посторонился. По ступеням я поднимался боком: после долгого сидения рана тянула сильнее. Матрос заметил, но помогать не полез.
На палубе убрали большую часть груза. От бочек остались мокрые круги, возле сходни валялись щепки. Бриггс стоял между двумя караульными и следил за лодкой, которую гребец пытался протиснуть между кормой призового судна и плоскодонкой с корзинами.
— Миллс, вещи убери, — сказал он моему спутнику. — У трапа караулить будешь.
Матрос ушёл к люку, а Бриггс повернулся ко мне.
— Люди вернулись. Вода на борту, за мясом больше никого не посылаем. Томпсону сказал, что ждать нас у причала не надо. Можем отходить, как только Нэд закончит.
Возле грот-мачты на коленях сидел жилистый мужчина в рубахе без одного рукава. Он крепил деревянный упор перед крайними бочками. Рядом лежал раскрытый свёрток с инструментами, а чуть дальше его помощник разбирал верёвку.
— Долго ещё? — окликнул его Бриггс.
— Долго, если будете меня отвлекать.
Нэд поднял обрывок верёвки и потёр пальцами. На палубу посыпались волокна.
— Снаружи целая, внутри труха. Вчера велел выбросить. На первой качке бочка сорвётся, кому-нибудь ноги переломает.
Бриггс подал помощнику новый моток. Я отошёл, чтобы не мешать. Хотелось лечь. Стоило поспать хотя бы час вместо того, чтобы исписывать тетрадь, но я боялся не вспомнить утром то, что ещё не успел записать.
Бриггс отвёл меня к кормовому спуску.
— У сходни фонарь пока оставим. Потом уберём. За мысом начнёт светать, а сейчас незачем показывать берегу, куда идём.
Он поправил перевязь и ушёл на нос. Я присел на верхнюю ступень спуска, оставив людям место. Внизу темнела дверь моей каюты. Карта лежала в закрытом ящике, ключ носил Бриггс. А дверь я по привычке оставил открытой. По своей личной привычке, не знаю как было это у настоящего Роу.
Миллс вернулся без мешка и встал возле сходни. С воды донёсся окрик:
— На «Ведьме»! Принимайте груз!
Караульный поднял фонарь. Ниже по причалу, у пустых телег, к лестнице подходила лодка. На носу сидел грузный мужчина с мешком между коленей. Второй правил вёслами. Третий уже встал и ухватился за перила.
— От Томпсона! — крикнул он. — Сухари. Велел до выхода доставить.
— На причале ждите. Бриггса позову.
Человек кивнул и полез вверх. Шляпа низко сидела на голове, мокрые рукава куртки липли к локтям. Грузный передал ему мешок и остался в лодке. Караульный на причале подошёл ближе, велел положить ношу возле сходни.
Я уже хотел отвернуться, когда человек поднял лицо к свету. Худой, чисто выбритый. Без серого плаща я узнал его не сразу. Он смотрел поверх плеча караульного прямо на корму.
Я поднялся со ступени.
— Держи его! Тот, что с мешком!
Караульный протянул руку к чужому плечу. Человек бросил мешок ему в грудь. Матрос удержался, но отступил, и незнакомец рванул по сходне. Сверху ему преградили дорогу мушкетом.
— Тревога! — заорал караульный.
С лодки выстрелили. Я пригнулся. Пуля ударила в дерево возле сходни, караульный выронил мушкет и схватился за лицо. Незнакомец оттолкнул его и оказался на палубе.
— Бриггс! К корме!
Между нами были бочки и свёрнутый парус. Я отступил вниз, потянул дверь каюты на себя и захлопнул. Ладонь легла на рукоять сабли. Человек в куртке уже обогнул груз, в правой руке у него был нож.
Я дёрнул саблю. Рукоять стукнула о косяк, клинок вышел лишь наполовину. Пришлось повернуться боком, чтобы освободить руку, и незнакомец сразу шагнул на лестницу.
Он ударил движением сверху вниз. Я отшатнулся к двери и прикрыл лицо предплечьем. Нож распорол рукав, зацепил кожу. Я толкнул чужака плечом, стараясь вылезти из тесного спуска, но он навалился обратно. Пришлось перехватить его запястье левой рукой. Правая, с саблей, оказалась зажата между нами. Нож был возле самой щеки.
Сверху его схватил за ворот Миллс. Ткань натянулась на горле, нападавший подался назад, и я вытолкнул колено вперёд. Попал в бедро. Мы оба оступились. Я вцепился в руку с ножом уже обеими руками, выронив саблю.
— Пусти, сукин сын! — прохрипел Миллс.
Я не понял, кому он это крикнул.
Миллс схватил незнакомца сзади за плечо и потащил к лестнице. Я полез следом, всё ещё держа его за запястье. Нож несколько раз задел косяк.
На палубе незнакомец резко дёрнулся. Я не удержался, отпустил его руку и сам ударился больным боком о край люка. В глазах на секунду потемнело.
Этого ему хватило.
Он рванулся к борту, но Миллс всё ещё держал его за куртку. Незнакомец тащил его за собой несколько шагов, пока Нэд не встал поперёк прохода с длинным обрезком бруса.
Незнакомец махнул ножом.
Нэд отскочил.
В тот же момент Миллс подсёк ему ногу. Они оба рухнули на палубу. Нэд тут же шагнул вперёд и прижал брусом руку с ножом к доскам.
Бриггс подбежал, когда незнакомец ещё пытался вывернуться. Наступил ему на запястье и здоровой рукой выломал нож из пальцев. Я всё это время стоял на коленях возле спуска и хватал воздух открытым ртом.
— Живым его, — выдавил я.
Никто не услышал. Матрос, прибежавший от носа, замахнулся прикладом. Я заорал ещё раз, уже так, что сорвал голос:
— Живым, блядь! Не бей по голове!
Матрос опустил приклад и навалился на пленника. Миллс выполз из-под чужого плеча, выдернул ремень и принялся стягивать руки.
Ниже борта скрипнули вёсла. Я поднялся, ухватившись за край спуска. Лодка уже отходила от лестницы. Грузный сидел на носу с пистолетом, второй грёб, согнувшись почти до колен. Караульный на причале целился вслед из мушкета.
— Не стреляй! — крикнул Бриггс.
За лодкой двигалась плоскодонка с корзинами. Гребец на ней стоял, вытянув шею, и смотрел на нас. Караульный опустил ствол, выругался. Лодка скользнула за плоскодонку, и я потерял её из виду.
Миллс сплюнул кровь, потрогал повязку и зло дёрнул узел.
— Чтоб тебя. Опять.
Пленник лежал лицом вниз и пытался повернуть голову к воде. Бриггс ощупал его пояс, вынул короткие ножны.
— Сапоги снимите, куртку. Всё обыскать. Нэд, свяжи как следует.
Плотник положил брус и ушёл за мотком. Я хотел подойти к пленнику, но Хью взял меня за локоть.
— Сядь.
— Сначала его обыщите.
— Они без тебя обыщут. Кровь снова течёт, сядь пожалуйста.
Я сел на свёрнутый парус. Хью задрал разрезанный рукав, осмотрел предплечье.
На причале уже собирались люди. От склада к нам понесли два фонаря.
— Всех своих на борт! — распорядился Бриггс. — Миллс, пересчитай. Никого больше не принимать!
Караульного усадили рядом со мной. Он зажимал щёку обеими ладонями. Когда Хью заставил его убрать руки, под глазом оказалась длинная заноза. Пуля выбила щепу из стойки у сходни. Кровь затекала за ворот, но глаз матрос открывал.
Хью сунул мне тряпку, велел прижать к порезу и занялся караульным. Тот всё пытался объяснить, что чужака мы остановили и на борт не звали.
— Я видел, — сказал я. — Ты всё сделал правильно.
Матрос наконец замолчал и подставил лицо к свету.
Меня начало трясти. Я прижал тряпку к руке и смотрел на снятые сапоги пленника. Из одного высыпался камешек. Пока этот человек пытался меня убить, у него в сапоге болталась мелкая галька. Почему-то я никак не мог отвести от неё глаза.
— Узнали его? — спросил подошедший Бриггс.
— Из канала. В сером плаще был. Это он в меня стрелял.
Бриггс посмотрел на спуск и пошёл проверить каюту.
На палубу поднялся Томпсон. Без шляпы, в расстёгнутом камзоле, с пистолетом в руке. Караульный у сходни пропустил его и сразу встал поперёк доски, отсекая любопытных.
— Мне сказали, что тебя режут. Живой?
— Пока. Ты сухари послал?
— Я ещё вечером всё отдал.
— Эти твоё имя назвали.
Томпсон матерился и велел принести мешок с причала. В нём действительно оказались сухари. Один выпал из прорехи, раскололся под сапогом.
— Значит, кто-то видел, как мы грузимся, — сказал Бриггс, вернувшись ко мне. — И про закупки тоже могли узнать. Слишком много людей крутилось у причала.
Он протянул мне саблю. Клинок уже был вытерт куском парусины.
— Ящик на месте. Закрыт, — добавил он тише.
Томпсон оглянулся на берег.
— Уходите отсюда. Ещё немного, и на вас будет смотреть половина Порт-Мерси.
Я показал в сторону канала.
— Те двое ушли на лодке. Один здоровый, тяжёлый. Второй худой, сидел на вёслах. Если появятся возле приза или склада, близко не подпускай.
— Запомнил.
Томпсон посмотрел на пленника. Тот лежал у мачты со связанными за спиной руками. Миллс стоял рядом.
— А этого мне оставите?
— Нет. Он идёт с нами.
— И хорошо. Мне тут своих забот хватает.
Томпсон спустился на причал. Как только он оказался внизу, матросы втянули сходню на борт.
Бриггс велел Миллсу не отходить от пленника, а сам ушёл на нос проверять подготовку к выходу.
Пленник проводил его взглядом:
— Капитан. Оставьте меня здесь, и лодка вас больше не побеспокоит.
Я медленно подошёл к мачте. Миллс подвинул мне низкий ящик и встал за спиной пленника.
— Имя, — сказал я и сел напротив.
Незнакомец помолчал, потом сплюнул кровь на палубу.
— Мартин Белл. Если собираетесь держать меня здесь, зря. В Порт-Мерси от меня было бы больше пользы.
— Ты не за этим на корабль полез.
Белл провёл языком по разбитой губе и посмотрел в сторону борта. Рядом матрос сматывал канат, будто разговора вообще не слышал.
— Нет. Не за этим.
— Тогда говори.
Он снова посмотрел на меня.
— Я пришёл за картой.
Вот теперь всё стало понятно.
— По приказу Харроу?
— По его приказу. Он хочет вернуть то, что Роу забрал у него три недели назад.
— Только карту?
Белл покачал головой.
— Нет. Тубу, карту и его долю серебра. Харроу считает, что вы ушли с тем, что принадлежало вам обоим. Он готов расчленить вас и всю вашу команду.
Последние слова Белл произнёс громче. У соседней бочки замер матрос: тоже слушал.
— На Харроу работаешь?
— Вы это прекрасно знаете.
— Я знаю, что ты стрелял в меня у канала. И что сейчас опять стрелял твой человек. Остальное давай расскажи уже сам.
Белл посмотрел на повязку у меня на голове. Я отвёл глаза от него, пожалев о своём вопросе.
— Харроу заплатил мне, чтобы я дождался «Ведьмы». Посмотрел, что вы привезли, к кому пойдёте и что будете делать дальше. Но вы собрались уходить раньше, чем я ожидал.
— Поэтому полез на корабль?
— Пришлось.
— С ножом?
Белл дёрнул разбитой губой.
— Я рассчитывал, что до него не дойдёт.
— Очень убедительно.
— Могли просто отдать карту.
Я сжал мокрую тряпку. Он чуть не воткнул нож мне в лицо, а теперь сидел и рассуждал, как следовало поступить. Хотелось ударить его. Именно сейчас, пока связан.
Я положил здоровую руку на колено.
— У Грейвса четыре листа пропали. Ты их забрал?
— Старик много чего теряет.
Миллс взял его за ворот. Пришлось велеть отпустить. Матрос подчинился, хотя и не сразу.
— Когда поймали, бумаги при нём были?
— Нож да деньги. И всё. Даже табаку нет.
У борта уже убирали фонарь. На нас легла тень от паруса, и я подался вперёд, чтобы видеть лицо Белла.
— В мешочке была записка про Святого Иуду. На обороте стояло моё имя и вчерашняя дата. Откуда она у тебя?
Белл посмотрел на меня внимательнее.
— Вы всё-таки достали её из канала с дерьмом?
— Достал.
— Зря выбросил, значит.
— Я не об этом тебя спрашиваю, конченный ушлёпок.
Белл нахмурился.
— Кто?
Я только тогда понял, что сказал.
— Неважно.
Он ещё секунду смотрел на меня, явно пытаясь понять, было это оскорбление или я назвал его каким-то неизвестным званием.
Надо было внимательнее следить за языком. Я всё-таки находился не дома и даже не в своём веке. Пока вылетали обычные ругательства, никто особенно не замечал. Но рано или поздно я мог сказать что-нибудь такое, после чего одним ударом по голове провалы памяти уже не объяснишь.