Все, что мы не завершили
– Где мы? – спросила Скарлетт, когда он повел ее по протоптанной тропинке.
– Чуть севернее деревни. – Он привел ее на небольшую полянку, которую они с ребятами вчера «раскатали» на грузовике.
Она ахнула, закрыв рот руками, и Джеймсон улыбнулся. На полянке стоял небольшой раскладной столик, накрытый для раннего ужина, и три стула. Ему даже удалось раздобыть настоящую скатерть. Зато посмотрите на Скарлетт! Чистый восторг в ее глазах стоил всех затраченных усилий и всех услуг, которые он теперь задолжал пятерке парней из 609-й эскадрильи.
– Как ты это сделал? – Она подошла к столу.
– Волшебство!
Скарлетт глянула на него через плечо, и Джеймсон рассмеялся.
– Возможно, теперь я кое-что должен ребятам. На самом деле много чего должен. Так что в ближайшее время все мои вечера будут заняты.
– И все ради меня? – спросила она, когда он отодвинул для нее стул.
– Ну, у меня на примете было еще несколько девушек на тот случай, если ты откажешь, – пошутил Джеймсон.
– Да, действительно было бы обидно, если бы столько усилий пропало даром, – сказала Скарлетт, поджав губы. – Возможно, Мэри была бы счастлива составить тебе компанию.
Джеймсон помедлил, держась за спинку ее стула, и попытался разгадать ее тон. Он уже несколько месяцев летал с британцами, но ему до сих пор было трудно понять, когда они шутят, а когда говорят серьезно.
– Твое лицо бесподобно. – Скарлетт рассмеялась, и ее смех был таким же прекрасным, как она сама. – А мы что, ждем гостей? – Она указала на третий стул.
– Я пригласил Гленна Миллера. – Джеймсон отодвинул стул, демонстрируя свое самое ценное достояние.
У нее отвисла челюсть.
– У тебя есть патефон?!
– Да. – Он открыл крышку, поставил иглу на пластинку, и тишина наполнилась звуками дивной музыки.
Скарлетт смотрела на него с таким выражением, которое он не решился бы назвать восхищением, но ему определенно нравился ее взгляд. Джеймсон сел за стол напротив нее, и его сердце стучало, как копыта целого табуна лошадей. Кажется, он совсем потерял голову.
Он никогда в жизни так сильно не нервничал на свидании.
И ему никогда в жизни не приходилось так настойчиво добиваться свидания.
– Тут все по-простому. Ужин-пикник. – Он потянулся к корзине, стоящей в центре стола.
– Правда? Ты не мог постараться получше и устроить торжественный ужин?
Скарлетт поджала губы, но он понял, что она шутит, поэтому лишь улыбнулся в ответ и принялся доставать угощение из корзины. Хлеб, мясная нарезка, сыр и бутылка очень дорогого вина, которое точно не купишь по продовольственной карточке.
– На самом деле все просто прекрасно, – прошептала она.
– Прекрасно только благодаря тебе. Все остальное лишь маленькая подготовка, – ответил Джеймсон, и они приступили к еде.
До войны Скарлетт бывала на вечеринках и даже на нескольких свиданиях, но ничто не могло бы сравниться с этим свиданием. То, что устроил для нее Джеймсон, было просто невероятно. Ее неприятно задело, когда он пошутил, что у него есть на примете другие девушки, но она решила об этом не думать, чтобы не портить чудесный вечер.
Какой смысл искать парашют, когда ты уже прыгнула?
– И что же тебе придется сделать за патефон? – спросила она.
Портативные проигрыватели было трудно достать, не говоря уже о том, что они стоили очень дорого, а Скарлетт знала, сколько зарабатывают военные летчики.
– Пустяк. Всего лишь вернуться живым. – Джеймсон произнес это так просто и буднично, что до нее даже не сразу дошел смысл его слов.
– Что, прости?
– Его мне дала с собой мама, когда я уезжал. – Теперь голос Джеймсона стал тише. – Она сказала, что отложила немного денег, думала подарить мне на свадьбу, когда я соберусь жениться, но потом я неожиданно объявил… она особенно упирала на «неожиданно»… что еду в Европу. Ради того, что отец называл «идиотской затеей».
В его взгляде промелькнула грусть, и у Скарлетт сжалось сердце.
– Твой отец не одобрил?
– Он не одобрил еще тогда, когда дядя Вернон научил меня летать. Отцу не понравилось мое решение применить эти навыки на войне. Он думал, что я по дурости лезу в драку. – Джеймсон пожал плечами.
– А ты правда лез в драку? – спросила она.
Ветерок прошелестел по траве, вырвал еще одну прядку из растрепавшейся прически Скарлетт, и она быстро заправила ее за ухо.
– Отчасти да, – признался он и примирительно улыбнулся. – Но я считаю, что эта война может затронуть весь мир, если мы ее не остановим, и я не собирался сидеть в Колорадо и не предпринимать вообще ничего, пока она подбирается к нашему дому.
Пальцы Джеймсона, сжимавшие вилку, побелели от напряжения. Скарлетт потянулась через стол и прикоснулась к его руке. От этого легкого касания по всему ее телу прошел звонкий гул.
– Лично я благодарна, что ты приехал, – сказала она.
Этот выбор раскрывал его характер лучше, чем тысячи красивых слов.
– Я рад, что ты согласилась прийти на ужин, – тихо проговорил Джеймсон.
– Я тоже рада.
Их взгляды встретились, и он сдвинул руку, прерывая их прикосновение, но так нежно, что это само по себе было как ласка.
– Расскажи что-нибудь о себе. Что угодно.
Скарлетт наморщила лоб, пытаясь придумать что-то такое, что удержит его интерес, раз уж она решила, что ей самой этого хочется.
– Я мечтаю когда-нибудь стать писательницей.
– Значит, ты ею станешь, – сказал Джеймсон, как будто это проще простого. Возможно, для американца так оно и было. Скарлетт оставалось только позавидовать.
– Будем надеяться. – Ее голос смягчился. – Моя семья против, и сейчас мы отчаянно спорим, кто должен решать мое будущее.
– Это как?
– Если вкратце, отец держится за свой титул и не хочет с ним расставаться. Он не желает признать, что мир меняется.
– Титул? – озадаченно переспросил Джеймсон. – В смысле, ваша семья знатного рода?
– Да. Мне это не нужно и неинтересно, но у отца другие планы. Я надеюсь, что смогу их изменить еще до окончания войны. – Кажется, слова Скарлетт его не успокоили. Джеймсон был явно встревожен. – Мы совсем не богаты. Мои родители растратили почти все. Он мелкий… их титул… и не имеет значения, на самом деле. Можно мы поговорим о чем-то другом?
– Да, конечно. – Он положил вилку на тарелку и поменял пластинку на патефоне. Заиграла песня «Сама мысль о тебе»[2] в исполнении Билли Холидей. Джеймсон протянул руку. – Потанцуй со мной, Скарлетт.
– Хорошо. – Она не могла устоять. Джеймсон был категорически неотразим, донельзя обаятелен и невыносимо прекрасен.
Он обхватил ее двумя руками и притянул к себе. Скарлетт буквально растаяла в его объятиях. Они танцевали в лучах предзакатного солнца, ее голова безупречно поместилась в ложбинку между его плечом и ключицей, а колючая, грубая ткань летного комбинезона служила напоминанием, что все это происходит на самом деле.
Как легко было бы потерять себя в этом мужчине, на время забыть обо всем, что творится вокруг, обо всех бедах и тяготах этой проклятой войны, и потребовать у судьбы чего-то – кого-то – только для себя.
– Кто-нибудь ждет тебя дома? – спросила Скарлетт, и ее голос предательски дрогнул.
– Никто не ждет. И здесь тоже никого нет. Только мой верный маленький патефон. – Его тихий бархатный смех прошелестел у нее над ухом. – Я люблю музыку, но вряд ли это можно назвать моногамными отношениями.
– Значит, ты не летаешь на ужины на закате со всеми девушками? – Она чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо.
Джеймсон ласково взял ее за подбородок двумя пальцами.
– Никогда. Ни с одной. Я знал, что мне повезет, если выпадет хотя бы один шанс провести вечер с тобой, и поэтому я постарался, чтобы вечер прошел хорошо.
Взгляд Скарлетт упал на его губы.
– Так и было. И есть.
– Хорошо. – Он медленно кивнул. – Теперь у меня все готово для следующей служащей Женского корпуса, которую я подберу на дороге.
Она фыркнула и со смехом оттолкнулась от его груди, но Джеймсон удержал ее за запястье и снова притянул к себе, так что теперь его губы оказались в опасной близости к ее губам.
Да. Скарлетт хотелось его поцеловать, узнать, каков он на вкус, почувствовать, как соприкоснутся их губы.
– Ты готова? – Джеймсон положил руку ей на поясницу и притянул еще ближе к себе.
– Готова? – переспросила она, приподнимаясь на цыпочки.
– Мне кажется, у тебя мало опыта, – прошептал он, склонившись к ее лицу.
– Да.
У Скарлетт перехватило дыхание. Ее целовали всего один раз, так что опыта у нее, можно сказать, никакого не было.
– Ничего страшного, мы не станем спешить, – пообещал Джеймсон, прижимаясь щекой к ее щеке. – Я не хочу, чтобы ты испугалась, когда я переключу управление на тебя.
Она не стала уточнять, что означает это американское выражение, и запрокинула голову, подставляя ему губы. Но Джеймсон разомкнул объятия и отстранился. Он. От. Нее. Отстранился? Скарлетт стояла, как рыба с открытым ртом, и не понимала, что происходит. Он улыбнулся и протянул ей руку.
– Пойдем, курсант, полетаем по-настоящему.
Скарлетт растерянно моргнула.
– Курсант?
Она уже окончательно запуталась в его американизмах.
Джеймсон притянул ее к себе, нежно погладил по шее, запустил пальцы ей в волосы. Теперь его губы снова были так близко, буквально в нескольких сантиметрах от ее губ.
– Ты даже не представляешь, как сильно мне хочется поцеловать тебя прямо сейчас, Скарлетт.
И тут у нее подкосились колени.
Прекрасно, значит, они на одной волне.
– Но если не вылететь в ближайшие пять минут, мы потеряем горизонт, и мне будет в три раза сложнее выравнивать самолет, пока ты им управляешь.
Скарлетт тихо ахнула, и он легонько коснулся губами ее приоткрывшихся губ, дразня обещанием поцелуя, а потом вновь отстранился, так и не утолив ее жажду.
– Погоди. Ты хочешь, чтобы я повела самолет?! – воскликнула она.
– Ну да. Для того и нужны тренировочные полеты. – Джеймсон взял ее за руку и ласково потянул за собой. – Пойдем. Тебе понравится. Знаешь, как это затягивает?
– Если не убьет раньше.
Он обернулся, подхватил ее на руки и поставил на крыло биплана. Все места, где их тела соприкасались, гудели, как провода под напряжением.
– Пока я рядом, с тобой ничего не случится, – пообещал Джеймсон. – Просто доверься мне.
Скарлетт медленно кивнула.
– Хорошо. Это можно.
Глава пятая
Джорджия
Дорогая Констанс,
Сегодня мы с тобой попрощались, и это был самый тяжелый момент в моей жизни. Будь я одна, то никогда бы тебя не покинула. Я осталась бы рядом с тобой до конца, и мы прошли бы эту войну вдвоем, как и обещали друг другу. Но я не одна. Мое сердце рвется на части после стольких потерь. Как все-таки несправедливо устроена жизнь. Когда-то я пообещала тебе, что не позволю нашему отцу добраться до Уильяма, и я сдержу свое слово.
Мне хочется, чтобы ты тоже была в безопасности. Наши жизни сложились совсем не так, как мы мечтали. Мне хочется, чтобы ты была рядом, чтобы мы уехали вместе. Ты была моим компасом все эти годы, и я не уверена, что сумею найти свой путь без тебя. Но, как я тебе обещала сегодня утром, когда мы прощались, я буду стараться. Ты навсегда в моем сердце. Я вижу тебя в голубых глазах Уильяма – наших фамильных глазах – и в его милой улыбке. Ты должна быть счастливой, Констанс, и мне очень больно, что мой выбор лишил тебя стольких шансов на счастье. Как бы все ни сложилось, для тебя всегда найдется место рядом со мной.
Люблю тебя всем сердцем,
Скарлетт
– И здесь рассказ обрывается, – сказала я Хейзел. Мы сидели у нее на заднем дворе и присматривали за ее малышами, которые плескались в детском надувном бассейне. – Как читатель, я требую продолжения. Все закончилось на самом мрачном моменте, и понятно, что должен быть третий акт. Но как ее правнучка… – Я покачала головой. – Я понимаю, почему она не закончила эту книгу.
Я дочитала рукопись в шесть утра, но не стала звонить Хейзел сразу, а выждала для приличия еще час. Потом я чуть-чуть подремала и уже в полдень примчалась к ней. Она была моей лучшей подругой еще с детского сада – с того года, когда моя мама сбагрила меня прабабушке во второй раз, – и наша дружба выдержала испытание временем, хотя наши пути совершенно разошлись.
– Значит, книга основана на ее собственной жизни? – Хейзел наклонилась вперед и погрозила пальцем сыну. – Нет, Колин, это мячик твоей сестрички. Отдай.
Маленький белокурый проказник, точная копия мамы, неохотно вернул яркий мячик младшей сестренке.
– Да. Повествование обрывается прямо перед ее отъездом в Америку. По крайней мере, так становится ясно из писем. А сами письма… – Я медленно выдохнула, пытаясь унять боль в груди. Любовь Скарлетт и Джеймсона оказалась совсем не такой, как у меня с Дамианом, и теперь я поняла, почему прабабушка была против нашего брака. – Они так любили друг друга. Представляешь, мама нашла целую коробку с бабушкиной перепиской времен войны и ничего мне не сообщила. – Я вытянула ноги и уперлась одной босой ступней в бортик бассейна.
– Ну… – Хейзел поморщилась. – Это же твоя мама. – Она быстро отпила лимонад.
– Это верно.
Я тяжко вздохнула. Хейзел очень старалась не высказываться чересчур негативно о моей маме. Если по правде, она была единственным человеком на свете, которому я позволяла такие замечания, потому что подруга была рядом со мной в самые трудные времена. Как бы я ни относилась к собственной матери, ее могла критиковать только я. Всем остальным это категорически запрещалось.
– Как тебе дома? – спросила Хейзел. – Я-то рада, что ты вернулась, а вот что ты сама?
– Ты рада, что теперь рядом есть человек, которому можно доверить нянчиться с детьми, – поддразнила я.
– Ты меня раскусила! А если серьезно? Как у тебя настроение?
– На самом деле не очень. – Я наблюдала за ее малышами в бассейне и обдумывала свой ответ. – Если закрыть глаза, я могу притвориться, что последних шести лет как бы не было вовсе. Я не была замужем за Дамианом. Я никогда не встречала его… невесту…
– Нет! – воскликнула Хейзел, приоткрыв от удивления рот. – Он собирается на ней жениться?!
– Да, если судить по семнадцати текстовым сообщениям, которые я получила сегодня. Хорошо, что есть опция «Не беспокоить». – Будущая миссис Дамиан Элсворт была двадцатидвухлетней блондинкой с пышным бюстом, по сравнению с которым мой третий размер смотрелся несколько миниатюрным. Я пожала плечами. – Собственно, этого следовало ожидать. Она должна родить со дня на день.
Не то чтобы от этого было легче, но теперь уже ничего не изменишь.
– Мне очень жаль, – тихо проговорила Хейзел. – Он тебя не достоин. И никогда не был достоин.
– Ты сама знаешь, что это неправда. Сначала все было неплохо. – Я подняла руку, с которой недавно сняла обручальное кольцо, и помахала двухлетней Даниэлле. В ответ она одарила меня улыбкой. – Дамиан хотел детей. Я не смогла дать ему то, что он хочет. В конце концов он нашел того, кто смог. Это больно до чер… – Я осеклась и замолчала. Хейзел мне не простит, если ее дети начнут ругаться, как тетя Джорджия. – Но почему бы не дождаться развода, прежде чем переспать со своей ведущей актрисой? Особенно на съемках фильма по бабушкиной книге. Хотя мы обе знаем, что она была не первой девушкой в его трейлере и вряд ли будет последней. Так что я ей не завидую. – Я обеспечила Дамиану стартовую площадку для взлета карьеры. Просто только сейчас нашла в себе силы это признать. – И мы обе знаем, что любовь давно прошла. – Она умирала постепенно, с каждой новой интрижкой, которую затевал Дамиан, а я притворялась, что не знаю о его похождениях, хотя они опустошали меня, пока во мне не осталось вообще ничего, кроме гордости.
– Ладно, практикуй дзен. Твое право. Я буду его ненавидеть за нас обеих. – Хейзел покачала головой. – Если Оуэн когда-нибудь сделает что-то подобное… – Ее лицо стало мрачнее тучи.
– Оуэн никогда такого не сделает, – заверила ее я. – Твой муж от тебя без ума.
– Может быть. Но его вряд ли прельщают десяток килограммов, что я набрала с Даниэллой и никак не могу сбросить. – Подруга похлопала себя по животу, и я закатила глаза. – Но в мою защиту скажу, что он отрастил себе пивной животик, так что мы квиты. Сексуальный пивной животик у сексуального стоматолога, – усмехнулась Хейзел.
Я рассмеялась.
– По-моему, ты выглядишь просто отлично. Кстати, видела ваш учебный центр. Внутрь не заходила, но проезжала мимо. Получилось шикарно.
Хейзел улыбнулась.
– Мы его строили с любовью, и все получилось благодаря очень щедрому спонсору. – Она отпила лимонад и посмотрела на меня поверх темных очков.
– Миру нужно больше мистеров Дарси, – ответила я, пожав плечами.
– Говорит женщина, которая влюблена в Хемингуэя.
– Мне нравятся мрачные и суровые творцы.
– Кстати, о мрачных суровых творцах. Ты не упомянула, что Ной Гаррисон такой красавчик. Не будь я счастлива замужем, я бы ему отдалась. – Она похлопала меня по плечу. – Пришлось гуглить его, а так быть не должно. Я требую подробностей!
Да, он и вправду красавчик. Мои губы слегка приоткрылись, стоило только подумать о пронзительном взгляде его черных глаз. Наверное, я бы самовоспламенилась, если бы он только дотронулся до меня… хотя такого уж точно не будет. За годы жизни с Дамианом я наслушалась более чем достаточно, чтобы понять: Ной Гаррисон – та еще высокомерная сволочь.
– Я не особенно обращала на него внимания. Меня больше заботило, что мама пыталась продать рукопись за моей спиной. И насколько я знаю, этот Гаррисон – высокомерный всезнайка и к тому же эмоциональный садист. Дамиан неоднократно пытался купить права на экранизацию его книг, – сказала я. Хотя мне уже следовало бы понять: нельзя верить вообще ничему, что говорил Дамиан.
– Ладно, – проворчала Хейзел. – Но ты согласна, что он сексуальный эмоциональный садист?
Я слегка улыбнулась.
– Согласна. Тут не поспоришь. – От одной мысли о том, как хорош этот мужчина, меня обдало жаром. – Добавь к его внешности успешную карьеру, и в сумме получится бесконечно огромное эго, которое не пройдет ни в одну дверь. Ты бы слышала его в книжном! А так-то да. Сексуальность зашкаливает.
Я не стала ей говорить, что меня до сих пор пробирает дрожь, когда я вспоминаю его пристальный взгляд. Этот парень в совершенстве владеет искусством прожигать взглядом насквозь.
– Прекрасно. Ты отдашь ему материалы? – Хейзел подняла брови. – Я-то отдала бы ему все что угодно. О чем бы он ни попросил.
Я закатила глаза.
– Если под материалами ты имеешь в виду письма и рукопись, то я еще не решила. – Я потерла лоб и проглотила вставший в горле комок. – Жаль, что нельзя спросить у прабабушки, чего хочет она, но, мне кажется, я и так уже знаю. Если бы ей хотелось закончить книгу, она бы закончила.
– Кстати, а почему не закончила?
– Однажды она мне сказала, что так будет добрее к персонажам: пусть у них остается возможность получить счастливый исход. Но она почти не говорила об этой книге, а я на нее не наседала.
– Так чего тогда думать, отдавать ли им рукопись? – мягко спросила Хейзел.
– Потому что мама меня попросила, а я могу выполнить ее просьбу. – Я улыбнулась, когда Даниэлла вылила мне на ногу ведерко воды.
– Все ясно… – вздохнула Хейзел. – И ты собираешься отдать книгу издателям? – В ее голосе не было осуждения, только любопытство.
– Наверное, да.
– Я понимаю почему. И прабабушка, наверное, тоже тебя поняла бы.
– Я по ней очень скучаю. – Мой голос сорвался, а горло болезненно сжалось. – Мне ужасно ее не хватает. За эти полгода она мне так часто была нужна. И она словно знала, что так и произойдет. Она заранее организовала доставку, и даже теперь мне приходят от нее цветы и подарки. – Первая посылка пришла на мой день рождения, следующая – на День святого Валентина и так далее. – Но после ее смерти все рухнуло… мой брак, продюсерская компания, благотворительные проекты… все.
Отказаться от доли в продюсерской компании было непросто в том смысле, что мы с Дамианом учредили ее совместно, но невозможно идти вперед, не оставив прошлое за спиной. И теперь, когда я потеряла все прежние фонды для благотворительной деятельности, мне надо было придумать, чем занять свое время. Работой, волонтерством… да чем угодно. Нельзя же целыми днями наводить в доме порядок, тем более что Лидию я вернула и все хозяйство она взяла на себя.
– Эй! – Хейзел помахала рукой у меня перед носом, заставив меня посмотреть на нее. – Я понимаю, почему ты ушла из продюсерской компании. Ты всегда ненавидела эти киношные штучки. Но благотворительные проекты – это не только и даже не столько благодаря связям Дамиана. Ты вложила в них всю себя: свое время, свой пот, кровь и слезы. Все это было твоим, а теперь у тебя свое будущее, и ты можешь делать с ним все, что захочешь. Возвращайся к скульптуре. Выдувай стекло. Будь счастлива.
– Юристы готовят бумаги, чтобы я могла пустить в дело бабушкино наследство. – В завещании было четко прописано, что почти все ее состояние я должна передать в любые благотворительные фонды по собственному усмотрению. – И я уже… много лет не занималась художественным стеклом.
Мои пальцы непроизвольно согнулись, словно их свело судорогой. Господи, как я скучала по жару плавильной печи, по той магии, что возникает, когда берешь стеклянную массу в расплавленном, максимально уязвимом состоянии и превращаешь ее в нечто неповторимо прекрасное. Но я забросила стеклодувное искусство, когда вышла замуж, и мы с Дамианом открыли продюсерскую компанию.
– Помню, ты говорила, что прабабушка сохранила твои щипцы и лопатки…
– Они называются развёртки.
– Видишь, прошло не так уж и много времени. Где та девушка, которая провела лето в Мурано, поступила в университет и устроила персональную выставку в Нью-Йорке?
– Всего одну выставку. – Я подняла указательный палец. – Моя любимая работа была продана в первый же вечер. Прямо перед свадьбой, помнишь? На ту скульптуру у меня ушло несколько месяцев. – Она до сих пор стоит в холле одного из офисных центров в Манхэттене. – Я тебе говорила, что я ее навещала? Не часто, а только в те дни, когда мне казалось, что моя жизнь растворилась в жизни Дамиана. Я приходила туда, сидела на банкетке и просто смотрела, пытаясь вспомнить, что чувствовала, когда делала эту скульптуру.
– Так сделай еще одну. Сделай целую сотню. Ты теперь полностью распоряжаешься собственным временем и можешь творить, что хочешь. Хотя я буду не против, если тебе вдруг захочется прийти волонтером в наш центр.
– У меня нет ни печи, ни специальных рабочих столов, ни мастерской… – Я помедлила, вспомнив, что магазин мистера Наварро выставлен на продажу, но тут же покачала головой. – А что касается волонтерства, я с удовольствием поучаствую в программе чтения. Дай мне знать, когда будет известно точное расписание.
– Договорились. Но ты же знаешь, что Ной Гаррисон превратит эту книгу в настоящий пир боли, – сказала Хейзел, дернув бровью.
– Я на то и рассчитываю.
Эта история не может закончиться как-то иначе.
Прошло три дня. Когда раздался звонок в дверь, я подпрыгнула от неожиданности. Хотя сам звонок неожиданным не был. Время пришло.
– Я открою! – крикнула мама, направляясь к двери, что меня очень даже устраивало, потому что мне было страшно подняться с кресла в бабушкином кабинете. Я до сих пор сомневалась в своем решении, хотя уже попросила Хелен отправить мне окончательный вариант договора с издательством.
Три дня. Именно столько понадобилось юридическому отделу, чтобы согласовать все детали. Хелен заверила меня, что договор более чем справедливый и мы не уступили им ничего, чего точно не уступила бы бабушка, включая права на экранизацию: эти права она продала только Дамиану, и больше он от нас ничего не получит. На самом деле контракт был лучшим за всю бабушкину писательскую карьеру, и отчасти по этой причине меня замутило.
Вторая причина только что вошла в дом.
Я услышала его голос даже через массивную дверь – глубокий, уверенный, с легким оттенком волнения. Чем больше я думала об этой сделке, тем яснее понимала, что он и правда единственный из всех писателей, кому будет по силам закончить книгу. Его запредельное эго сыграло тут не последнюю роль. Ной был мастером рвущих душу финалов, а никакого другого завершения у этой истории быть не могло.
– Она в бабушкином кабинете, – сказала мама, открывая одну створку тяжелой двойной двери, которой прабабушка отгораживалась от мира, когда садилась за пишущую машинку.