Охранник с интересом уставился в телефон. Дарина поняла, что он вычитывает ее биографию и, естественно, выписанные на нее протоколы.
– Вы уверены? – подозрительно уставившись на Сергея, спросил он.
– Еще бы!
– Я буду вынужден сообщить начальству о вашей гостье.
– Это не изменит ситуации. Я сейчас еду с ней к себе в жилище.
Охранник нажал на кнопку, и ворота медленно начали открываться.
Проезжая по территории ордена, Дарина обратила внимание на то, что здесь все выглядит иначе. На тротуарах нет ни единой бумажки, каждые десять метров стоят столбы, освещающие пешеходную зону. Даже с учетом дождя здесь очень много людей. Они с зонтиками гуляют парами, некоторые из них везут какую-то колесницу перед собой, накрытую пленкой с отверстием в центре.
– Это что такое? – спросила Дарина, указав на четырехколесное устройство.
– Это коляска. В ней лежит новорожденный ребенок. Часто родители по вечерам прогуливаются с коляской, чтобы ребенок засыпал на свежем воздухе.
– Свежий воздух? Вокруг множество заводов, откуда ему быть тут свежим?
– Видишь, на заборе прикреплены большие устройства? – сказал Сергей, указав рукой на одно из них. – Это воздухоочистители. Они подавляют вредные вещества в атмосфере, преобразуя их в чистый воздух без примесей. Здесь, в ордене, если сравнивать с внешним миром, все немного иначе устроено.
На Дарину нахлынули негативные эмоции, но она пыталась убить их в себе, понимая, что ненависть ничего не исправит.
– Ты считаешь это нормой? – спросила она Сергея.
– Что именно?
– То, что за пределами этой территории люди задыхаются из-за вредных выбросов заводов, буквально напичканных по всему миру? А вы здесь живете припеваючи!
– Будь моя воля, я бы изменил ситуацию. Но я фактически такой же, как ты. Я рядовой сотрудник ордена.
– А почему вы ничего не измените? Ах да, у вас ведь здесь другая жизнь! Каждый из вас может преспокойно нянчить собственных детей, наслаждаться прикосновениями друг друга, дышать свежим воздухом и ни о чем не задумываться!
– Я вырос так же, как и ты – в детородном доме. Моя мама жила неподалеку от тебя. Но я постарался пробиться в орден, и у меня получилось. Разве здесь есть моя вина? Моя вина в том, что я живу немного иначе? Или я перестал после этого быть человеком?
– Нет, не перестал. Но я ненавижу несправедливость.
– Все очень тонко в вопросе справедливости. Посмотри вокруг: по улицам внешнего мира ходят неадекватные люди, тыкающие в друг друга телефоном, ради того, чтобы убедиться, что прохожий хуже его. Я постоянно нахожусь во внешнем мире, и нет ни одного дня, в котором я не видел бы прохожих, оскорбляющих друг друга. Если бы дурманящие мозг воды и таблетки были доступны им, то они бы лежали под своими подъездами, не приходя никогда в себя. Есть единицы смыслящих людей, но они ничто по сравнению с сотнями, тысячами невменяемых. Они находятся в тени, а чтобы их отобрать и перевезти сюда, не хватит ни сил, ни времени. У каждого из нас есть сорок лет, двадцать из которых мы проводим в осознанном состоянии.
– Я все равно считаю это несправедливостью! – стояла на своем Дарина. – Нет ничего хорошего в том, что детей забирают у женщин. Так же, как и ненормально то, что человек живет сорок лет. У человека гораздо больший ресурс, просто его искусственно подавляют с помощью вакцины, которую вкалывают при рождении.
– Я знаю. Но никто ничего с этим поделать не сможет. Таковы условия игры. Глупо эмоционировать из-за того, что невозможно изменить.
– Все в этой жизни можно!
Сергей припарковался на одном из свободных мест у подъезда дома, в котором он живет. Открыв перед Дариной дверь, он взял ее за ручку и помог выйти из машины. Затем, открыв перед ней подъездную дверь, пустил ее в дом.
В подъезде ярко горел свет, и стены его были красиво изрисованы разного рода рисунками: от пестрых завитушек до портретов неизвестных Дарине людей. В нем было очень чисто и тепло. Дарина никогда не предполагала, что жилища могут быть в таком идеальном виде.
– А чей это портрет? – спросила Дарина, подойдя к лифту.
– Это верховный главнокомандующий ордена.
– Никогда его не видела.
– Во внешнем мире его образ стараются игнорировать в целях безопасности. Так как мы и есть орден, то портреты главнокомандующего расписаны по всем подъездам; на плакатах в основном его облик. Даже в квартирах мы обязаны иметь его портрет, тем самым проявляя свою преданность ордену.
Они поднялись на нужный этаж, и Сергей открыл дверь, ведущую в квартиру.
Ступив за ее порог, Дарина удивилась тому, что увидела. Это те самые квартиры, о которых она читала в книжках. Квартира Сергея состояла из двух комнат, отдельной просторной кухни и раздельного санузла. Не веря своим глазам, Дарина несколько раз прошлась по комнатам и только после третьего рейда смогла оценить по достоинству его владения:
– Очень неплохо.
– Это самый маленький тип квартиры.
– Не буду спрашивать про большие варианты, чтобы еще сильнее не разозлиться, – сказала Дарина, уставившись в окно.
Из окна был идеальный вид на внешний мира и территорию ордена. Привычный для Дарины внешний мир был темным и непроглядным, чего не скажешь о территории ордена. Здесь были все условия для жизни: детские площадки, футбольные поля и прогулочная зона буквально по всей местности. Она почувствовала себя обделенным ребенком, у которого силой отобрали счастливое будущее, вынудив жить в эпицентре темной стороны мира. Не видя этого контраста, она бы так и осталась слепа в своих догадках относительно того, что хорошо, а что плохо. Кто-то живет, а кто-то существует. Ей очень хотелось, чтобы каждый из присутствующих во внешнем мире прочувствовал эту разницу. Возможно, благодаря ощущению контраста удалось бы сдвинуть эту массу людей с мертвой точки безразличия. Но каким образом организовать подобный трюк? Территория ордена огорожена непролазными заборами, а рискнуть пройти через КПП равносильно самоубийству.
– Вот и чай! – пройдя в комнату, сказал Сергей. – Я же говорил, что делаю его быстрее, чем молния проделывает путь от неба до земли!
– Очень быстро, – грустно улыбнувшись, согласилась Дарина.
– Послушайте, Дарина, я прекрасно понимаю Ваше негодование, но условия таковы, что никто из нас не способен повлиять на ситуацию. Но самое главное – это то, что сами люди не хотят изменений. Изменения всегда происходят, когда созревает общество. Но нужно понимать, что любые изменения – это пролитая кровь. В данном случае мы с вами будем по разные стороны баррикад.
– Понимая весь абсурд происходящего, ты все равно будешь отстаивать интересы ордена?
– Знаете, по моим наблюдениям, люди, находящиеся здесь, гораздо более честолюбивы, нежели люди из внешнего мира. Конечно, есть исключения в виде вас и вам подобных, но они лишь подтверждают правило.
– И ты вот так легко сможешь убивать людей? Ради того, что они просто захотят жить свободными в принятии своего выбора? Ты сможешь убить меня?
– Я думаю, что до этого не дойдет – это во-первых. Во-вторых, я надеюсь, что это не последняя наша встреча и что вы будете здесь жить.
– На территории ордена? Ни за что!
– Я никуда не спешу и готов ждать вашего ответа долгие годы. Но, к сожалению, мои долгие годы означают шесть лет.
– Тебе тридцать четыре?
– Да, мне осталось шесть лет. Я еще не успел познать прелесть отцовства, и это моя единственная цель на остаток жизни. Особенно остро у меня стоит этот вопрос потому, что мой товарищ, с которым я вчера к вам приезжал, сегодня с утра скончался. Ему неделю назад исполнилось сорок. Я надеялся на исключение из правил, но, видимо, их нет. Неделя-две роли не играют. Я не слышал, чтобы люди жили дольше двух недель после исполнения сорока лет.
– Мне осталось десять лет, – расстроенно выдохнув, сказала она. – Но у меня есть ребенок.
– Мальчик? – спросил он.
– Да. Кирилл.
– Он сейчас находится в детородном доме, как я понимаю?