– Не тронут, – заверил Санек, лицо которого приобрело сосредоточенное выражение. – Иначе я им глаз на… хм… глаз куда надо натяну. Часа на два задержат, больше никак – там всего сотни полторы соберется.
– Ты откуда знаешь?
– Вижу их, – мальчишка постучал указательным пальцем себе по лбу. – Там, внутри вижу.
– Зверь.
– Почти, – вымученно улыбнулся Сашка и зябко дернул плечами. – Так идем?
– Подожди, – остановила его старшая сестра. – Если у нас есть два часа, то нужно узнать про маму.
– Дом сгорел. – Голос предательски дрогнул.
– Ну и что? Могут в кладовке отсидеться.
– В какой еще кладовке?
– Есть там одна…
Лена хорошо помнила, как при строительстве нового дома отец с Андреем копали траншею от фундамента до старого погреба, находившегося метрах в десяти, а потом все это прятали под толстым слоем земли. Зачем нужна была потайная комната, неизвестно, но нагрянувшая однажды милиция вместе с охотинспекцией целый день безуспешно пыталась отыскать трех подстреленных без лицензии кабанов. И очень вкусных, между прочим, кабанов.
– Надо в деревню пробираться.
– Или пленного взять, – рассудительно заметил Саня. – И одно другому не помешает.
Васька изобразил ухмылку и сообщил:
«Я покажу, как пробраться».
– Ты откуда знаешь?
«Разведка. Следующим этапом программы тренировок должен был стать штурм укрепленных поселений. Помнишь?»
Овраг с каскадом заплывших илом старых прудов, заросших по берегам черемухой, делил поселение на две части. Сама деревня походила на большую букву П, повернутую правой стойкой на север, и он как раз проходил посредине, начинаясь почти у самой верхней планки. Когда-то в прудах была рыба, рядом стояли бани, но по странному стечению обстоятельств жизнь здесь оказалась намертво связана с существованием Советского Союза. Не стало его, и почти сразу же умерло Дуброво. Агония продолжалась еще лет пять, а наезжающие дачники лишь продлевали ее, поддерживая видимость существования. Потом перестали появляться и они. А овраг остался. Да что с ним может случиться, с оврагом-то? Был до Нашествия, будет и после него. Нечто местное вечное, за неимением пирамид.
Забор проходил по дамбе, загораживающей самый последний, нижний пруд, оставляя лишь узенькую тропинку на самом краю крутого склона. Тишина. Кузнечики в траве стрекочут, ветерок лениво перебирает склонившиеся до земли ветки громадной ветлы, да журчит вода, вытекающая из трубы.
– Ты вот это имел в виду? – Санек с удивлением посмотрел на зверя. – Застрянем же на фиг. Здесь сколько? Полметра будет?
«Больше. Нормальный проход». – Васька заглянул в водослив. – «И грязи мало. Ужей кто-нибудь боится?»
– Змеи? – Лена отпрыгнула, еле сдерживая визг, и вытащила шашку из ножен. – Я туда не полезу.
«Нужно», – коротко ответил зверь и первым занырнул в отверстие.
Послышалось влажное чавканье – даже с его ростом пришлось пробираться, задевая брюхом жидкое, пахнущее болотом месиво. Вскоре из-за забора донесся еле различимый свист – Васька на месте, теперь их очередь.
Санек почесал затылок – лезть не хотелось сразу по нескольким причинам. И первая из них – страшно. Он еще немного подумал и принял правильное решение:
– Лен, полезай следующая.
– А ты?
– А я, как мужчина, буду прикрывать. Да не бойся, не съедят тебя в этой трубе. Ужи не съедят, пиявки всякие, мерзкие червяки тоже не съедят. Вот только жабы… скользкие пупырчатые жабы… они, может быть… нет, они тоже не тронут.
– Свинья малолетняя, – Лена поблагодарила братика за заботу и полезла в трубу, молясь про себя, чтобы не встретить никого из перечисленной живности. Шашка так и осталась в вытянутой вперед руке. Просто на всякий случай.
А на выходе провалилась в воду с головой, когда неожиданно закончилась пусть и вязкая, но все-таки опора. Вывернулась, встала на илистое дно и замерла, завороженная немигающими зрачками двустволки, направленной прямо в лицо.
– Стерва! – Незнакомый бородатый мужчина будто выплевывал слова. – Это из-за таких, как ты, Великая Жива послала напасти на матушку-Землицу. Род Ясный отвернулся, не в силах смотреть на грехи ваши. Изыди в ад! Покараю судом праведным похоть грязную!
– Дяденька, ты дурак? – Лена зачерпнула ладонью воды и плеснула себе в лицо, смывая грязь, испуг, удивление от неожиданной встречи.
– Молчи! – Бородач топнул ногой. – Матерь Сва насквозь видит вас. Нечестивые души – от духа нечистого, есть вы никто, и звать вас никак. Надо звать вас падалью и брезговать смрадом вашим, не касаться вас и не знать! И даже не вкушать пищу вашу, не слушать речей, не пускать в свой дом и не читать книг ваших…
Девушка осторожно огляделась – нет, это все про нее. Неужели перепачкалась так, что похожа на кикимору болотную? Немудрено перепутать.
– Мужик, ты чего? Какие книги? Это папа когда-то писал про…
Два шага, и стволы почти уперлись в лоб.
– Молчи! Не боюсь тебя и не внимаю, яко бреху псов зловонных и мерзких. Хоть тело твое как у человека, но коряво и смешно, и в плоти твоей грязь похоти и нет места духу Анасты. Отвергну вид твой, как у тленного мертвеца!
Чуть сбоку еле слышно хрустнула сухая ветка – Васька. Нарочно наступил, привлекая внимание.
«Шекспир, мля! О женщины, порожденье крокодилов!»
«Вася, ты читал Шекспира?»
«Не я, Санек. Этого – убить?»
«Сама».
– Дяденька, а тебя сейчас с левой стороны зверь кушать начнет.
Бородач повернулся, а она рванулась вперед и вверх, вкладывая в один-единственный удар вес тонкого, почти детского тела. Шашка не свистнула, зашелестела разрезаемым воздухом и отдалась болью в растянутых связках. Противник с непониманием смотрел на обрубок, вот только что заканчивавшийся кистью. Пусть с корявыми пальцами и обкусанными ногтями с каймой под ними, но такой привычной. Долгая секунда… другая… В глазах появились одновременно осознание и боль. И тут же Васькин бросок задавил зарождающийся крик. Вместо него – невнятное мычание.
– Лен, а Лен… – Из трубы показалось перепачканное лицо младшего брата. – А это они чего, целуются?
– Угу, любовь у них такая. Впрочем, тебе еще рано об этом.
– Па-а-а-думаешь! – протянул Санек презрительно. – Тоже мне, нашла несмышленыша. Я даже знаю, как это называется. Вася, а ну прекрати заниматься зоофилией!
Глава 12
Станислав Вениаминович Дербенев с самого раннего детства ощущал себя несчастливым человеком. Не с пеленок, конечно, но, едва научившись ходить, он твердо знал – во всем виноваты женщины. И мать, два раза в течение пяти лет поставившая в угол и даже шлепнувшая однажды по заднице мокрым полотенцем, в первую очередь. Но не о ней и не о ее вине речь. Женщины, а тогда еще маленькие девочки, преследовали юного Стасика подобно злому року – били горшком по голове в детском садике, обзывали глистом в школе. Позднее, из-за того, что удалось удачно откосить от армии, величали кастратом. Дикие времена, дикие нравы, дикие люди.
Позднее стало легче – сменилась эпоха, мораль стала гибче, местами совсем истончаясь до полной невидимости, и не служивший человек перестал вызывать у прекрасной половины человечества брезгливую жалость. В возрасте тридцати двух лет Станислав Вениаминович наконец-то расстался с девственностью. Или с целомудрием, он сам не совсем понимал разницу между этими понятиями. Добрая соседка понимала, но объяснить не смогла, в силу давности сего состояния. Но десять долларов, подаренных мамой на день рождения любимому сыну, взяла охотно. Попутно взяла обещание жениться на ней, клятвенно заверяя, что последующий секс будет намного регулярнее и, главное, гораздо дешевле.