– Надень, мне в бою без надобности, а здесь холодно! – Он помолчал. Не волнуйтесь, меня трудно ранить или убить. Я вернусь! Обещаю!
Князь погладил пальцами мягкую розовую ножку сына и спустился с лестницы.
Внизу у подножья башни стояли Павел и Николай с несколькими телохранителями. Свет факелов играл бликами на их доспехах.
– Мы идём с тобой,– сказал Павел.
– Нет, оставайтесь в Цитадели. Несколько мечей ничего не решат, но если что случится со мной, то будет, кому возглавить сопротивление,– ответил Александр. – Командовать обороной Цитадели я поручил Георгию Мораки. Но меня заменяешь ты, Николай.
Изготовившись, стояли воины в длинной колонне. Арка ворот была невысокой, поэтому, концы копий и алебард лежали на плечах впереди стоящих воинов. По команде Мораки стража открыла ворота. Александр с двумя мечами в руках первым выбежал из крепости и бегом устремился в город. Рядом молча бежали его вестиариты. Дороги почти не было видно, но каждый знал её как свои пять пальцев, потому что ходил по ней с раннего детства. Они уже почти достигли первых домов, когда внезапно, прямо им в лицо ударил огонь, и грохот аркебуз оглушительным эхом пронёсся над городом. Александр ощутил мощный толчок в грудь. Пронеслась мысль, что свинцовая пуля, уже, возможно, убила его, но боли он не чувствовал, и постепенно осознал, что всё ещё жив. Миланский доспех выдержал пулю. Почти все вестиариты, бежавшие рядом с ним, упали на припорошенную снегом землю, и бежавшие за ними тоже упали. Александру на миг показалось, что он остался один на всей Земле. Один против сотни дымящихся вражеских стволов. Но в следующее мгновение ярость накатилась как спасительная волна. Александр ворвался в строй аркебузиров, стал рубить с плеча. Его мечи мгновенно почернели от вражеской крови, и в слабом отсвете ночи невидимые чёрные клинки с каждым взмахом находили себе всё новые и новые жертвы. А потом рядом оказался Теодорик. Верный друг, один из самых близких людей на Земле. И два друга, два гиганта рубились рядом, проламывая себе путь среди щуплых османов. Наконец, подбежали другие феодориты. Завязалась смертельная схватка. Лишь сдавленные крики боли, предсмертные хрипы оглашали темноту.
– Янычары,– указал Теодорик на плотную толпу, вытекающую из-за ближайшей усадьбы.
– Это хорошо: пока мы свежие, можно сразиться и с янычарами,– ответил ему князь, срубая очередной тёмный силуэт, возникший на пути его мечей.
И вновь только рубка. Тяжёлая, кровавая, в слабом, отражённом от тонкого снежного покрова свете звёзд. Но в душе князя где-то странно теплилась радость. Почему радость? Где её истоки? Неужели, от убийств? Неужели, от бесконечных войн его душа настолько очерствела, что убийства доставляют ему приятность? Он поморщился. Что-то непонятное было для него во всём этом. Он помнил, как отвращение к смерти постоянно нарастало в его душе, когда он воевал в Молдове против Раду Красивого. Тогда ему было жаль убивать валахов. А сейчас не жаль. Совершенно! Потому что враги пришли к нему в дом, пришли, чтобы отнять жизнь у его сына, у его матери и жены. От этих мыслей сомнения окончательно исчезли, а осталась одна лишь ненависть, которая впервые за всю жизнь Александра проникла в его душу. Ненависть теперь управляла его совершенным телом, созданным и тренированным для убийств. Руки непроизвольно стали поворачивать мечи в ранах, чтобы убивать наверняка, причиняя максимальное страдание ненавистным врагам.
Мысленно он опять сосредоточился на бое. Убивать машинально, повинуясь лишь естественной, отработанной годами реакции, показалось ему недостаточным. Нет, теперь он хотел убивать искусно, красиво, как на турнире, и безобразно, как на эшафоте одновременно.
Турок слева поднял саблю для удара, но князь, сражавшийся с другим турком, мгновенно опередил нападавшего, и отработанным, любимым приёмом воткнул кончик меча левой руки в подмышку врага. Потом провернул меч движением кисти, так что кровь османа брызнула на стальную рукавицу, и, проникнув между металлических пластин по швам кожаной подкладки, согрела замёрзшие пальцы. Опять странная радость от содеянного на миг проникла в душу князя. Теперь его душе для радости нужна была кровь. Вражеская кровь.
Спиной Александр почувствовал, что сзади у него пустота. Он оглянулся, и в слабом отсвете снега увидел, как под ударами сабель и алебард падают последние феодориты, шедшие позади него. Тогда князь отступил и стал спиной к Теодорику, защищая спину друга. Теодорик слегка повернулся к Александру и крикнул:
– Кажется, нас окружили.
Они сражались спина к спине. Не все удары врага можно было увидеть в темноте, и Александр всё чаще с досадой кривился, когда ощущал, как незамеченный вражеский клинок бьёт в доспех. Но лучший в мире доспех держал. Опаснее всего были удары древковым оружием. Теодорик тоже особо следил за алебардами, не допуская ни малейшего их проникновения через защиту.
Турки поняли, что эти два рыцаря, несущие смерть, неуязвимы для сабель, поэтому, янычары, вооружённые саблями, отошли, уступая место алебардщикам.
Алебардщики принялись издали молотить по князю и Теодорику, и мелькание широких лезвий стало небезопасным. Тогда Тео крикнул Александру, и они вдруг рванулись на врагов, сокращая дистанцию, рубили их беспощадно, словно капусту на зимнем застуженном поле. Из-за спин сгрудившихся, как стадо баранов для битья, алебардщиков, опять выступили янычары, и тогда Тео с князем отпрянули, начали отступать, прикрывая друг-друга. Их мечи описывали в воздухе круги, словно это были огромные сверкающие щиты, надёжно защищающие своих владельцев.
Наконец, изрубив турок, окруживших Александра и Тео, к князю опять прорвались его вестиариты. Но напор османов не ослабевал, и вестиариты падали один за другим, сражённые летящими с чёрного неба лезвиями тирпанов и зипкинов – турецких алебард.
– Князь, нас слишком мало, чтобы сдержать османов,– сказал Феотокис Антон.
– Где Сидериди?
– Кажется, убит. Его унесли в Цитадель.
На душу князя вместо недавней радости, надежды, опустилась тоска – предвестница поражения.
Поднявшись на небольшой холм, князь оглядел поле перед Цитаделью. В темноте при свете звёзд, трудно было разобрать, где свои, а где враги, но по крикам «Аллах» доносившимся со всех концов поля почти у самых стен Цитадели, по общему движению масс в направлении ворот Цитадели, князь понял, что ночной бой проигран.
– Дай команду вестиаритам отходить с боем,– сказал он Феотокису.
Вестиариты сомкнули щиты, защищаясь от наседавших турок, но град ударов алебард по щитам усиливался, и, то там, то здесь возникала брешь, в которую пытались вломиться янычары. В одну из таких брешей прорвался высокого роста турок. Александр обрушил на него сразу два меча, но турок легко уклонился от одного, а другой меч отразил в сторону и вверх, так что князь едва удержал рукоять. Искусство турка удивило Александра, и он опять, слегка присев, ударил двумя мечами один за другим попеременно, сначала слева и тут же справа, с оттяжкой, но теперь с обеих сторон и снизу вверх. Меч правой руки, всё-таки, пробил оборону турка, прошёл под щитом, раня османа в бедро. Турок согнулся от боли. Александр резко выпрямился, продолжая круговое движение меча, и точным акцентированным ударом, замкнув круг, срубил голову врагу. Голова, теряя шлем, покатилась под ноги Александру, а князь взглянул на голову, и понял, что это гот, только обритый наголо с торчащим из макушки чубом янычара.
Теодорик и Александр, продолжая отражать наседавших турок, последними вошли в ворота Цитадели. Воины навалилась на ворота, чтобы их закрыть. Османы тоже кинулись к воротам, пытаясь не допустить их закрытия, но тут сверху со стены и крыши крепости по ним ударил залп аркебуз. Свинец смёл османов, превратив нападавших в истекающую кровью груду тел, и ворота закрылись, отодвигая тела врагов.
Александр сел на каменную лавочку у входа в крепость Цитадели. Его запал иссяк, и усталость навалилась на опущенные под тяжестью доспехов плечи. Мандарий Аталарих снял с князя шлем, боевые рукавицы. Александр сидел молча, опершись на окровавленные мечи. Теодорик сел рядом, положил руку на плечо друга и сказал:
– Молодец, Мораки, предусмотрел, чем может закончиться наша ночная атака, и поставил аркебузиров на стене для отражения натиска на ворота. Впрочем, счастье не будет долгим. Турки поднимут на плато пушки, и ворота падут.
– Умеешь ты утешить, Тео,– скривился Александр, вытирая окровавленную руку о старый снег, сохранившийся под лавочкой.
– Такова реальность, и нам остаётся совсем немного времени, чтобы принять нужное решение,– сказал Тео.
– Никакого «нужного решения» не будет. Ни капитуляция, ни бегство, ни ещё одна безрассудная атака ничего не дадут. Нам остаётся лишь одно: сражаться и погибнуть. И тогда хотя бы память о нас останется на века.
Князь посмотрел на клочок земли от Цитадели до Дырявого мыса – последнюю землю его гибнущего княжества, и в сером сумраке рассвета между домами и плотно стоящими военными шатрами, раскинутыми для горожан, увидел быстро идущую к нему Софию в накинутом на плечи меховом плаще. Тревога на её лице мешалась с радостью. Теодорик поднялся, и, поклонившись Софии, отошёл.
– Ты жив! Я так рада! – сказала София, присаживаясь рядом с мужем. Она обняла голову Александра за голову в подшлемнике, и чужая кровь, которой было залит Александр, чёрной меткой осталась на её рукаве.
Глава 32. Смерть перед Рождеством
Едва рассвело, Александр проводил Софию, и вместе с Теодориком поднялся на верхнюю площадку крепости Цитадели. Перед ними лежал поверженный город. Многие усадьбы горели. Дым вырывался клубами из-под стропил, а северный ветер подхватывал его, унося к Понтийскому морю. За Серединной стеной шла ожесточённая сеча: турки добивали разрозненные отряды Кириакоса. Над башней в Банном овраге и на крыше княжеского дворца висели кровавые турецкие флаги. По тропам, ведущим в город, османы тянули пушки. Сверху орудия казались детскими игрушками, но копошащиеся рядом с ними маленькие фигурки людей давали представление об истинных размерах этих гигантов.
Всюду в городе лежали горы трупов и бегали турки в поисках добычи. Огромная стая чёрных воронов кружила над городом, оглашая ущелья тоскливым «Кру! Кру!».
– Не могу смотреть на это,– произнёс Александр, опуская голову.
– Сегодня турки заняты грабежом, и вряд ли решатся на серьёзный штурм, тем более, что тяжёлые пушки не так легко втянуть на гору. Поэтому, у нас есть время подумать, что делать дальше.
– И о чём тут думать?
– Ну, мы всегда можем спуститься вниз и укрыться в горах. Там есть пещеры с продовольствием, вдоль побережья ещё плавают наши корабли, а также корабли генуэзских, венецианских и молдавских купцов. В тайных местах на берегу спрятаны парусные лодки, готовые к спуску на воду. В конце концов, есть татары, которые нам скорее друзья, чем враги.
– А что, внизу нас не ждёт отряд турок? Или ты не смотрел с мыса?
– Смотрел. Ждёт. Но их там не больше сотни, и если мы все сразу спустимся по верёвкам и обрушимся на них сверху, им не устоять. Лучше это сделать ночью, а потом мы исчезнем среди лесов, где нас османам не достать.
– Оставив туркам своих женщин и детей?
– Сильные молодые женщины могут пойти с нами. Их детей возьмём на руки. Другого выхода у нас попросту нет. В противном случае, нам остаётся либо сдаться и стать рабами, либо умереть, накормив своими телами вот этих милых птичек,– сказал Теодорик, взглянув на небо. – Тебе что больше по душе?
– Мне – умереть. А тебе?
– Я много пожил, и умереть не боюсь. Но вот вопрос: зачем? Ну, отправлю я к богам ещё с десяток мусульманских душ? Если повезёт – больше. Что от этого изменится? Если бы своей смертью я мог спасти хоть нескольких человек, то с удовольствием сделал это. Но кому суждено погибнуть – тот погибнет, несмотря на все мои усилия, а кому суждено стать рабом – станет им. Моя смерть не изменит ничего.
– Мне твоя смерть не нужна. Отпускаю тебя. Можешь ночью бросать вниз верёвки и бежать с Мангупа вместе со своими людьми и всеми теми, кто примет такое же решение. Я остаюсь. Потому что всем не спастись, и я должен разделить судьбу моего народа. Это вопрос даже не жизни и смерти, не спасения людей, это вопрос совести и чести. Я очень хочу спасти свою семью, и даже, возможно, могу сделать это, но не посмею. Потому что всех феодоритов я спасти не могу.
Теодорик посмотрел внимательно на Александра. Тот был без шлема, и северный ветер играл его волосами. Лицо князя казалось вылитым из стали. Серые глаза смотрели твёрдо, словно никогда сомнения не терзали его душу.
– Ты прав, князь! Это вопрос именно совести и чести. Мне, простому воину, можно бежать, если все мои усилия защитить родной город ни к чему не привели. Тебе, князю, бросить свой народ нельзя. Но и я не могу бросить своего сына, которого воспитал. Не могу бросить тебя, Александр! И, тем не менее, твоё предложение я принимаю: сегодня ночью пусть желающие попробуют бежать. Если им это удастся, я буду очень рад.
– Пусть попробуют, если мы продержимся до ночи. Я тоже буду рад спасению хотя бы нескольких десятков людей.
День прошёл спокойно. Турки были заняты грабежом, дележом пленных и похоронами погибших. Казалось, новый командующий турок, присланный из Константинополя взамен отстранённого от командования Бассы, совсем забыл о Цитадели. Впрочем, время от времени из-за стены с шумом прилетали стрелы, часто раня кого-либо из расположившихся тесным лагерем феодоритов.