Полотёр отложил щётку, вытер о подштанники руки:
– Давай помогу. – Забрал у Хлыста мочалку и принялся надраивать ему спину. – Болит?
– Уже нет, – ответил Хлыст, упираясь ладонями в склизкую стену.
– Где тебя так?
– Там меня уже нет.
– А с глазом что?
– Не знаю. – Пошатнувшись, Хлыст сел на скамью. – Где я?
Полотёр бросил мочало в таз:
– В искупилке.
– Это я понял. Что под землёй?
– Асбестовая фабрика, – сказал браток и вновь опустился на четвереньки; под железной щёткой застонали каменные плиты.
Прачка отжал тряпичные маски, перекинул через плечо:
– Асбест – это камень.
– Слышал, – буркнул Хлыст.
– А в нём волокно. Втыкается в кожу, в горло, в лёгкие, и растёт как репа в грядке.
Хлыст метнул недоверчивый взгляд.
– Не веришь? – Прачка приблизил морду к глазу Хлыста. – Смотри. Это не бородавки. Смотри, смотри. Внутри зелёные точки. Видишь? Думаешь, гной? Не, не гной! А у него, думаешь, шишка? Не-а… Асбест. А хочешь, я тебе задницу покажу. Растёт там что-то. Глянешь?
– Отвали!
– Отвалю. – Мужик почесал облезлые яйца. – А ты шибко не взлетай, братва быстро опустит.
Хлыст взял со скамьи арестантскую робу – чёрную в оранжевую полоску.
– Э не! Эт моё! – крикнул полотёр.
Хлыст вышел из умывальни, подбоченился:
– Эй! Вертухай! Мне голышом помирать? Дай хоть штаны, не то черти от зависти сдохнут.
Надзиратель провёл его (в чём мать родила) в каменное здание, втолкнул в залитую солнцем комнату. За столом сидел могучий человек в сером костюме и что-то писал. Сбоку от него стоял навытяжку ещё один, в форме начальника поселения: тёмно-зелёный китель с погонами и двумя рядами серебряных пуговиц.
Человек за столом отложил ручку, поднял глаза. У Хлыста сердце в коленки опустилось.
– Одевайся, – сказал Крикс и кивком указал на стул в углу кабинета.
Хлыст надел крахмально-хрустящую рубаху, мягкие штаны, всунул ноги в ботинки (настоящие, не арестантские), к зеркальцу на стене повернулся, посмотреть, что с глазом. Под закрытым веком впадина. Через щёку, от скулы до переносицы, воронкообразный шрам. Потрогал впадину пальцем – пусто, нет глаза.
Через полчаса Хлыст сидел позади Крикса в чёрной машине, поглаживал изувеченными подагрой руками кожу сиденья и неотрывно смотрел в мощный затылок. Не боится Крикс, ничего не боится: ни свитой рубахи на шее, ни кулака в висок. Знает, гнида, что Хлысту на всё уже плевать.
В сумерках машина покатила по окраине незнакомого селения, остановилась перед маленьким домом. К крылечку в три ступеньки велосипед привален, на перильцах платьица сохнут, над входом керосиновый фонарь светит, в открытом окошке занавеска колышется.
– Иди, – сказал Крикс. – На рассвете приеду.
Хлыст выбрался из машины, поднялся на крыльцо. Машина взревела и скрылась за поворотом.
В прихожей было темно. Хлыст на ощупь добрался до двери, вошёл в коридор. Полумрак вспарывали светлые полосы, вылетающие из двух комнат. Справа слышалось бренчание посуды и треск картошки на сковороде. Слева доносился тоненький голосок, напевающий колыбельную. Знакомая песня…
Заведя руку за спину, Хлыст открыл дверь. Уйти… уйти подальше… Попятился и грохнул каблуком ботинка в створку.
– Тоола! Глянь, кто пришёл, – раздалось справа.
У Хлыста остановилось сердце.
– Матин, – прозвучало слева.
– Не бреши, Тоола! Матин огород поливает. Я его в окошко вижу.
– «Не бреши» – плохое слово. Надо говорить: не обманывай.
Слева появилась девчушка лет семи. Качнула в руке тряпичную куклу:
– Какой-то дядька.
– Какой дядька, Тоола?
Справа в светлом дверном проёме возник худенький как щепка силуэт женщины. Хозяйка протянула руку к чему-то, стоящему за стеной:
– Тоола! Уйди!
Девчушка скрылась в глубине комнаты.
– Что надо? – спросила женщина.
Хлыст сделал шаг вперёд.
Хозяйка резко выставила перед собой нож:
– Не подходи!
Хлыст хотел сказать и не мог… Шагнул в квадрат света.
Женщина выронила нож: