В лагере при таком вопросе ответ должен быть четким, уверенным. Там принято преподносить себя нагло на два звания выше тех знаний, что имеешь. А когда назначат на должность, потом мол разберемся! Но я никак этому не мог научиться. Да и не хотелось врать человеку, который внушал мне невольное уважение.
– Я медик недоделанный, после полутора курса института, да почти без практики. А еще бухгалтер с практикой почти в три года без теоретической подготовки и образования. Еще технолог по переработке плодов и овощей. И с теорией и практикой. Еще землекоп со стажем. Да и еще грузчик на известковом. Вот и все, если не считать еще военного низшего образования…
– О, да ты потенциальный полковник! Биография прямо скажем, как у революционера до семнадцатого года! Ну и чего же ты с такими специальностями да в пожарники пытаешься попасть? Свои таланты губить? Пожарники только спать мастера. Тебе нужно к Конскому проситься, пока хоть в санитары. Глядишь и до врача дослужишься к концу срока. Конский наш – учитель хороший.
– Да я же не в ветеринарном учился!
Захохотали оба и Шмидт и «грек».
– Чудо ты в перьях! – Николай Васильевич Конский – это же главный врач всей нашей санчасти! А вообще-то он хирург. Это – специалист такой, каких мало по всей Воркуте! Он и на воле почитался хирургом высочайшей категории – весь Киев его раньше знал! Нашему лагерю сильно повезло, что есть у нас такой специалист! К нему на операции очередь из вольняшек на месяц. И все по блату! Вот тебе бы с ним поработать! У него бы научился кое-чему! Я с ним поговорю!
Я не признался Греку тогда, что в медицинском институте учился именно в Киеве. Мне было почему-то неудобным признаваться, что жил в одном городе и почему-то не знал «самого» доктора Конского.
– А еще, знаешь что? Иди-ка ты лучше работать в нашу бухгалтерию. Это профессия для лагеря самая лучшая. Я буду комплектовать службу по расчетам с хозрасчетными предприятиями за рабочую силу. Уже об этом договорился с начальником лагеря. Нас пока обманывают контрагенты, как хотят, а особенно шахтеры. А мы теперь будем их проверять. Начнем пересчитывать использование труда наших рабочих! Для этого нам нужны будут свои квалифицированные специалисты: и бухгалтера, и нормировщики, и экономисты.
– А туда не нужно будет разрешение «кума»?
– Ага! Напугал-таки «кумом»! Да нет, не нужно пока. Обойдемся без них! Они пасутся больше там, где работа блатная, выгодная, сытая… А у нас в активе – только одни бумаги не совсем хорошего качества… Работа, правда, не тяжелая, но не особенно сытая… Для того, чтобы сытым быть, нужно будет шустрить еще где-нибудь. «Шевелить рогами», как в лагере говорят. Приварку ожидать на этой должности неоткуда. Вон Соболев сюда хочет поселиться – попросись к нему на склад помогать по вечерам после работы…
– Соболев тоже здесь жить будет? – Спросил я у Шмидта.
– Просился сюда. Завтра капитан Стрельчак обещал прийти к нам – я спрошу у него разрешение.
– А ты, что его знаешь?
– Да мы – все земляки. И Шмидт, и Соболев, и я…
– Тогда тебе будет полегче.
Моя судьба была решена и через несколько дней я уже безболезненно вписался в небольшой коллектив бухгалтерии по контрагентной деятельности.
– Глава 5 —
Мы готовили для себя «фронт работы» – разрезали бумажные мешки из-под сушеных овощей – лука, картофеля, моркови – по стандарту альбомного листа и подкладывали для распрямления под пресс, состоящий из массивного обрезка доски с несколькими металлическими шестеренками на ней.
Бумага имела приятные запахи и вызывала чувство ностальгии: эти запахи напоминали мне сушильный цех плодокомбината на Украине, и мне казалось, что на каком-нибудь из мешков мне удастся найти штамп – привет из моей юности.
Но время было уже иное, и сушильные комбинаты были не только в Виннице. Однако мешки продолжали будить приятные воспоминания да самые неожиданные ассоциации и я с добрым чувством разглаживал грубые желты листы крафт-пакетов.
Как-то увлеченные работой мы не сразу заметили, как в дверь потихонечку просунулась круглая физиономия, сверкающая любопытными глазами – щелочками.
Увидев меня, лицо расплылось в улыбке, дверь открылась полностью и в помещение конторы втиснулась огромная фигура, подпоясанная прорезиновым ремнем с красной повязкой на рукаве.
Это был дежурный пожарник Вася Плахотник.
По его брезентовой робе стекали на пол ручьи воды.
– Сынок! Ты кого тут ищешь? Чего сырость разводишь?
– Да вот пришел проверить – никто ли тут моего батю не обижает. – Ответил он, оглядев всех по очереди и определив сразу же, что шуточный тон ответа вполне уместен в нашем обществе.
– Как «батю»? Почему «сынок?» Да «батя» моложе своего «сынка». – Заинтересовался Степан Иванович – шеф нашей службы.
– Да мы с ним земляки, из одной области, и разобрались только сейчас здесь о нашей степени родства, как Тарас Бульба со своим сыном Остапом. Оказалось – есть что-то, где-то общее. Тогда пришлось по жребию определить, кто для кого и кем приходится – оказалось, что я ему – «батя», а потому – и он для меня «сынок».
– Логично! Может и нам нужно разобраться с вами. Мы со Степаном тоже украинцы, так может тоже из рода Бульбы? Можэ породычаемось?
– Да не-е-е! Я з Кубани! – Запротестовал наш Степан. Я нэ ваш!
– А ты разве не знаешь, что кубанцы – почти все из Украины? Може наш Грицько та до вашойи Гапкы заглядав?
– А я как раз из тех «почти», что не из Украины. У меня и фамилия чисто казацкая – «Масло». Был бы я украинец-то назывався бы «Сало».
– Та нэ хочэш, то и нэ трэба. Обойдемся без перебежчиков. Ты думаешь, шо на Украини то и «Масла» нет? Там такие фамилии есть, что и назвать при людях стыдно.
– У нас профессор был Добривечор…
– Та профэсору то можна! И все можно!
– Чего ж так? Они разве не такие же люди? Только голова работает получше, чем у нас с тобой, и трудиться умеют с пользой для себя.
– Нет! Они не такие. Они особенные. У них и фигура не такая и стать другая. Я вот сейчас сюда шел и тоже встретил одного! Ну чистый профессор! Тут уж ни с кем не спутаешь. Профессор, он и есть профессор.
– Где встретил?
– Да тут недалечко. В бригаде из «актировки». Дорогу от снега чистит к конторе. Во, какие вы важные люди! Для вас сюда профессоры дорогу чистят!
– Да мы такие! И еще кое-какие! А как ты узнал, что он профессор? У него на лбу написано?
– Узнал по тому, что у него все при нем! И тут, и тут. И так. – И он показал рукой на лицо, погладил ладонью подбородок и выпрямился, как только позволила ему его массивная фигура.
– Фантазер ты у меня, Сынок! Ты Дикмана знаешь? Так он, по-твоему, похож на профессора? «Все при нем» у него?
– Да какой из Дикмана профессор? Колобок, да и только. Жирный еврей з евбаза. Он больше на завмага одесского похожий!
– А вот он и есть самый настоящий профессор и доцент Варшавского университета.
– То потому как раз, что еврей! Они мужики хитрые. Было у нашего Мойши пять сынов. Все сопливые, грязные. А как выросли то: один стал музыкантом, один шахматистом. Один художником, один портным и только один – тряпичником – утиль собирает. И ни одного шахтера! Ни одного каменщика!
И все же я узнал ЕГО сразу.
Он стоял, опершись на большую шахтерскую лопату недалеко от конторы.
На улице было мрачно и сыро. Мокрый снег густо валил с неба и почти сразу же чернел и превращался в воду, едва соприкоснувшись с землей, с крышей дома или с одеждой на людях…
Видно, что-то не додала природа нам в ту зиму пургой, недовалила снегопадом и теперь возмещала свой долг мокретью и слякотью.
Вода, просачиваясь через ненадежный бордюр тротуара, струйкой вытекала в низину недалеко от вахты и, пробившись через запретную зону, и, обретя там полную свободу, не связанная людскими условностями, стекала бурным ручьем вниз по направлению к реке.