– Марок оно конечно, – родитель почесал затылок, – много, все же Америка, а не Алма-Ата. Но с марками можно и сэкономить.
– Как?
– А вот так. Учитесь, пока я жив. Дети мои, отклейте со старых конвертов марки и приклейте сюда.
– Там же штемпель, – сказал я.
– Закрасите, – отмахнулся отец, – зря я что ли коробку цветных карандашей принес? Только аккуратнее отклеивайте, не порвите.
– Вы над паром из чайника подержите, – подсказала мать.
До поздней ночи мы отклеивали марки, подчищали лезвием и закрашивали карандашами следы штемпеля.
– Говорил же, надо было марки на почте забрать[5 - См. рассказ «Пестрая лента»], – сказал Пашка.
– Надо было, – признал я.
Утром мать отнесла конверт, почти весь обклеенный марками, на почту и под косым взглядом почтальонши положила на конторку.
– Здравствуйте, Валентина Егоровна. Что у вас?
– Здравствуй, Анечка. Письмо. Хватит марок?
Предпенсионного возраста Анечка с подозрением осмотрела конверт, по крысиному обнюхала и с сомнением посмотрела на мать:
– Вроде должно хватить. Тоже Си-Си пишете?
– Это Виктор Владимирович, покраснела мать, – по работе.
– Ну-ну… – Анечка задумалась.
– А что, много пишут? – осторожно спросила мать.
– Много, вы не поверите: Печенкин вон Иден написал, Рябич старый – Августе. Пишут, – почтальонка тряхнула пегими волосами и смахнула письмо. – Отправлю, не волнуйтесь.
– А я и не волнуюсь, – мать гордо покинула почту.
Если бы наша история была выдуманной, то она бы на этом и закончилась, но жизнь порой гораздо интереснее любой выдумки и выкидывает невероятные зигзаги. Пашке и Шурику втемяшилось в головы, что в сумке почтальонши деньги. Неделю они выслеживали Анечку, пока не подвернулся удобный случай. Анечка зашла к Максиманихе, пропустить рюмашку и послушать свежие сплетни. А сумку беспечно оставила на крыльце. Малолетние разбойники прокрались во двор, схватили сумку и были таковы. У нас в саду распотрошили сумку. Кроме скучных газет в отдельном кармашке нашли пачку вскрытых писем в Санта-Барбару. Анечка их никуда не отправила, а читала сама. Пашка отдал письма отцу и тот в гневе собрал партсобрание. Хотели довести дело до суда, но так как больше желающих почтарить не было, ограничились строгим выговором. После собрания письма в Санта-Барбару возили уже на почту в райцентр. Хотя, поток писем уже значительно поувял, а потом и вовсе сошел на нет.
Ловкачи
Папаша наш был большой выдумщик, при этом характером был скаредный и вороватый.
– Валь, – заявил воскресным утром, щедро приложившись к бутылке с молдавским коньяком, – я гений!
– Опять? – вздохнула мать. – Не вздумай больше никаких яблок покупать! Гений он!
– Яблоки – пройденный этап, – отмахнулся отец, – надо глобальнее мыслить, с людями надо помягше, а на вопросы, как говорится, смотреть ширше и углубже.
– Понесло, – мать с осуждением покачала головой. – Не умеешь ты пить, Витя.
– Все я умею! – хлопнул по столу кулаком. – Я пью, да дело разумею, не то, что некоторые.
– Это кто, например? – глаза матери по-змеиному сузились, а рука привычно потянулась к сковородке, которую Пашка вымакивал хлебом от жира, оставшегося от съеденной отцом яичницы на сале.
– Я в общем сказал, – начал юлить отец.
– Тут не партсобрание, ты говори конкретно, кого имеешь в виду?
– Да полно таких несознательных элементов, – папаша покосился на нас, – всякие алкоголики, тунеядцы, «социально близкие» и прочая шелупонь.
– Это да, – согласилась мать.
– А мы, прогрессивное человечество, совсем по-другому. Вот, например, взять куроводство. Некоторые думают, что в нем ничего сложного, а между тем, я, как куровод, могу в любой момент главой Птицепрома стать!
– Хватит демагогию разводить! – прервала мать. – Говори конкретно, что задумал.
– Скучный ты человек, Валентина, – вздохнул отец.
– Ты зато веселый, как жало смочишь. Когда же ты уже нахлебаешься?
– Мои друзья хоть не в болонии, – запел отец, – зато не тащат из семьи. А гадость пьют из экономии, хоть по утрам, да на свои.
– Трепло ты.
– Ничего я не трепло! Слушайте и учитесь, пока я жив.
Мы замерли в ожидании плана очередной папашиной авантюры.
– Мы устроим сбор пожертвований.
– На церковь? – не поняла мать.
– Ты что, совсем того?
– Теперь же можно.
– Сегодня можно, а завтра там, – он показал пальцем на потолок, – очухаются и будет опять нельзя! А тебя уже на заметочку там, – ткнул пальцем себе за спину, – взяли. Не отмоешься потом.
– Это да, – закивала мать, – это могеть быть. Так на что собирать?
– На негров, – выпалил отец и, выпятив грудь, будто петух Петроний, с довольным видом посмотрел на нас – вот, мол, я какой.
– На каких негров? – вытаращила глаза мать. – Где ты нашел негров?
– В Америке. Там их, между прочим, угнетают! Хоть даже «Хижину дяди Тома» почитай.
– Я не знаю, кто там у Тома дядя, но ты чушь какую-то городишь, ахинею несешь.