– Ничего не чушь. Я в райкоме плакаты с угнетаемыми неграми того, – понизил голос.
– Чего «того»?
– Позаимствовал, короче. Душевные такие картинки, трогательные.
– Где они?
– В мастерской стоят.
– Пошли.
Плакаты были внушительные: негры в кандалах; надсмотрщики с бичами; мордатые полицейские в шлемах, избивающие дубинками мирного чернокожего алкаша.
– Ну как тебе? – отец приплясывал от нетерпения.
– Ну… – мать задумчиво изучала наглядную агитацию, – серьезная штука, с душой нарисовано.
– Вот видишь! – обрадовался папаша. – Даже тебя, человека темного, и то трогает за душу, а уж деревенские простаки за раз-два будут готовы. Пиф-паф и наповал.
– Ой-ей-ей, – подсказал Пашка.
– Будет тебе полный ой-ей-ей, – согласился отец. – Дай только срок. Еще и книжка у меня есть «Бесправное положение негров в США». Ну что, Валь?
– Дальше рассказывай.
– Дальше рассказывать собственно нечего: ночью развешиваем в правлении плакаты и ставим ящик для пожертвований жертвам апартеида.
– Сопрут ящик-то, народец шустрый.
– Замечание принимается, – закивал отец, – ящик поставим у вас в бухгалтерии. Будешь за ним присматривать.
– А дальше?
– Дальше на отчетном собрании достаем деньги, пересчитываем, объявляем всем благодарность и я везу их в райцентр – сделать перевод на почте.
– А ну как не поверят?
– Не волнуйся, все продумано. У меня корешок перевода уже готов, осталось только сумму вписать. Привезу его для отчета.
– Ловко, комар носа не подточит.
– А я тебе что сказал? План просто гениальный, – отец засиял улыбкой, как начищенный чайник.
Улыбка была щербатой из-за зуба, который выбила в Пеклихлебах повариха, подловившая его на кражах из столовой (скатерть и запасы черного перца у нас были оттуда). Впрочем, отец всем рассказывал, что лишился зуба, когда помогал КГБ задерживать банду особо опасных контрабандистов.
– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Поживем – увидим, к чему твоя идея приведет.
Ящик для пожертвований сделали из посылочного, в котором хранили сало – пропилили в верхней крышке прорезь и приколотили крышку гвоздями. Отец еще и обклеил ящик бумажными полосками, на которые щедро наставил оттисков совхозной печати.
– Хорошо бы его цепью приковать, – отец задумчиво почесал лоб, – но куда ее приколотить?
– К стене.
– Ты что, дурачок, стену в бухгалтерии портить? Да и потом, – наставительно отвесил мне оплеуху, – дырка в стене есть улика. Что ящик был, попробуй-ка докажи: может приснилось, а может и галлюцинация. Сон или галлюцинация для суда не улики. А дырка есть объективная реальность, которую любой судья просто обязан будет принять во внимание. Понял?
– Так точно.
– А что, – спросил Пашка, – суд будет?
– Будет, не будет, – раздраженно ответил отец, – какая разница? Надеяться надо, что не будет, но готовиться, что будет. Въехали?
– Да, – закивали мы.
– Молодцы. Ночью никуда не уходите: как стемнеет, поедем плакаты вешать.
– Нас побьют, если поймают? – испугался Пашка.
– Насчет побить не знаю, но куры вас когда-нибудь точно засерут, – он отвесил Пашке щелбан, – если поймают, – довольно захихикал и ушел в дом.
– Спрячемся? – без особой надежды спросил Пашка.
– Куда мы от него спрячемся? – вздохнул я. – Лучше помочь. Если с батей поймают, то бить точно не будут.
– Не будут?
– Он же директор, кто его бить будет?
– Это да, – Пашка слегка успокоился. – Он же вроде на работу пришел.
– Ночью?
– А хоть и ночью. Работа же сложная.
– Это да, это точно.
Полночи мы с отцом вешали на стены правления плакаты. Все было нормально до того, как отец попал себе по пальцам молотком. После он, сидя на принесенном из кабинета стуле, только матерно руководил, а вешали мы. Из-за этого плакаты приколотили низко.
Утром в понедельник пришедшие на работу с удивлением рассматривали плакаты. Прослышав о небывалом событии, понабежали трактористы, доярки и механизаторы.
– Это что же? – возмущался успевший похмелиться заслуженный механизатор Коля Печенкин. – Это как же? У нас социализм, а у них вот как! – ткал почерневшим от машинного масла пальцем в чернокожего алкоголика. – Человеку в пятницу после работы и выпить нельзя?! Это как, товарищи?! – смотрел на односельчан.
– Вон как лупят, – поддержал Серега Корявый, для которого плакаты как раз по росту подходили, – фашисты просто.
– Что за шум? – из кабинета выглянул отец.
– Ты гляди, Владимирыч, что делается! – закричал Печенкин. – Нет жизни рабочему человеку в Америке.
– Да, товарищи, – отец окинул собравшихся цепким взором, – международная обстановка накаляется. Гидра апартеида поднимает кровавые головы, оскаливает щербатые пасти, эксплуатация человека человеком нарастает день ото дня! Наши черные товарищи не жалея крови и самой жизни бьются на баррикадах и помочь им есть наш священный долг! Ура!