– Может, он плохо себя ведёт, не слушается – вот ему и не купили…
Но моя малопедагогическая хитрость посрамляется – Лиза поправляет меня:
– Нек, он ухэ байхой, он ухэ с’юхает… (слушает)
Провинилась, но быстро и покорно просит прощения:
– Бугу с’юхаться…
Так быстро и так покорно, что я сам подыскиваю для неё оправдание:
– Ничего; ты ещё маленькая, ты ошиблась просто…
– А кы? – острый, внезапный вопрос.
– Я?.. Я тоже могу ошибаться…
Вероятно, это её совершенно устраивает, потому что она смеётся и сочиняет:
– Мы охыбаться мохэм, га?.. – и неожиданно продолжает. – В гугую кайейку (в другую тарелку) повохым, га?.. (положим)
Почему-то «ошибка» связалась у неё с перепутанными тарелками.
За столом, дерзким и вызывающим голосом:
– Хочу мяся!.. гай мне мяся!.. Мама!
«Мама», а не «маминька».
Оля строго:
– А что нужно ещё сказать?
Так же дерзко и вызывающе:
– Ничиго!
– Ничего – значит, и не будет ничего…
Тут личико внезапно меняется, с просительным выражением:
– Маминька, гай мне, похауста, мяся…
Бабушку иногда (и тоже не без вызова в нашу с Олей сторону) называет бабулей, прекрасно зная, что нами это не приветствуется. Я ничего против этого не предпринимаю – если это слово служит у неё элементом бунта, так пусть и свяжется навсегда с мятежом, с выпадением из нормы. Но мятежом не живут, он редок и кратковременен, возврат к норме неизбежен.
Пока Олечка обегала ближайшие магазины, мы с Лизанькою бродили в больничном скверике и кормили голубей застарелым печеньем. На обратном пути:
– А почиму нага к’охыть? (надо крошить)
– Потому что у голубей горлышки маленькие.
– А у миня?
– У тебя – большое.
– А почиму?
Я пожимаю плечами:
– Ты уже большая девочка…
И изображаю руками разницу между Лизой и голубем. Но ей этого мало.
– А почиму?..
Но от дальнейших вопросов меня избавляет новое событие. В небе слышится гул самолёта.
– Самаёк! – кричит Лизанька. – Где самаёк?
– Погоди, – говорю, – пока не вижу…
– Вон! вон! – кричит Лизанька и показывает ручкой.
Мы с Олечкой удивляемся: какие глазки!
– А пачиму самаёк к’ыыхками не машет?
– Да уж не машет… Так он сделан.
– Пакамухка, – поучающе отвечает сама Лиза, – к’ыышки у него немахучие.
Мы удивляемся:
– Верно!
– А у птичек – махучие!
И, не выдерживая более академического тона, хохочет, подпрыгивает, кричит:
– Немахучие!.. немахучие!..
Кстати, по поводу «хохочет». Несколько раз уже, рассмеявшись очередному её удачному выражению, я слышал любопытствующее:
– А почиму кы хахочишь?
Откуда эта оказия, выяснить не можем (не читает же она мою тетрадку). Скорее всего, от бабушки (она же постоянно величает Лизаньку «девчоночкой», я раз мимоходом поправил на «девочку» – удивлённая бабушка разницы не поняла).
Вечером. День так и остался прохладным. Утром я читал, писал, играл с проснувшейся Лизою, печатал, слушал Рахманинова, спал – вместе с Лизанькою – после обеда, допечатал отрывок из Библии и начал «Последование к причащению». Вечером выходили с Лизанькою покататься на велосипеде, т. е. каталась она, а я для страховки бежал рядом ровной рысью, изредка подхватывая руль. Лиза стала ездить довольно быстро, и мы уже не довольствуемся окрестностями двора, а путешествуем далече.