Красный зонт

Москва, 18:47

Татьяна смотрела на мелькавшие за окном улицы и дома, засыпанные снегом. Снег шёл с самого утра, и на дорогах лежал толстый слой желтоватой каши. Она очень любила Москву ранней зимой, когда улицы укрыты пушистым белым покрывалом а в свете фонарей танцует на слабом ветру рой снежинок.

В автобусе было тепло, и как только она села, её начало клонить в сон. Особенно после того, как сегодняшняя тренировка длилась почти три часа вместо обычных двух. Царица не давала поблажек и заставляла повторять упражнения до тех пор, пока не посчитала, что они близки к удовлетворительной оценке. В масштабах страны это означало абсолютную точность, а в мировом масштабе — космическую безупречность. Ещё немного, и можно будет окунуться усталым телом в горячую ванну

Все девочки, кроме неё, уже были дома. Только Верка жила ещё дальше от школы, но две недели назад она попала в больницу с вирусной пневмонией, и, как сама говорила, «проходила курс пенисилиновых уколов в задницу». Теперь же Татьяна оказалась последней в списке пассажиров.

Она вытянула ноги настолько, насколько позволял узкий проход перед креслом, и взглянула на Гришу. Он был их водителем, штатным сотрудником школы. Он вел машину осторожно, но уверенно. Если занятия в школе заканчивались после шести вечера, учеников всегда развозили по домам. Это была ещё одна из привилегий детей новых русских.

— Ножки—то болят? — с лёгкой насмешкой спросил Гриша, бросив взгляд на Татьяну.

— Смешно, да? — фыркнула она, нахмурив брови, но тут же дружелюбно ему улыбнулась.

Татьяне он нравился, и она любила подшучивать с ним, когда выпадал случай. Ему было двадцать четыре года. Высокий, стройный, с копной непослушных светлых волос и красивыми зелёными глазами, он казался ещё обаятельнее благодаря своим галантным манерам. Но Татьяна каким—то девичьим шестым чувством улавливала в нём скрытую застенчивость. Когда он смотрел на неё, в его взгляде было что—то особенное, что она не могла до конца понять.

Иногда ей казалось, что он, может быть, слегка в неё влюблён. Это было бы приятно, думала она в такие моменты. Только вот разница в возрасте… Ей ведь всего семнадцать. Просто девчонка.

Девчонка и зеленоглазый красавчик из Новосибирска!

Гриша родился в Новосибирске — это она узнала от Наташи. Наташе Гриша тоже очень нравился, и она, как всегда, устроила мини—расследование: разузнала его московский адрес и выяснила, что он из очень бедной семьи и у него есть старший брат, который на три года его старше. А его отец сидит в тюрьме. Ну что ж, не лучшая партия для девочки из хорошей школы.

— Кошмар или просто катастрофа? — продолжал он, посматривая на Татьяну и на дорогу попеременно. Его голос был тёплым и очень, очень мужественным.

«Киркоров может спрятаться в ночной горшок», — ехидно подумала Татьяна и сказала:

— Два в одном. У нас ещё есть шанс подтянуть баллы. Если не получится, мы все мертвы. Она нас перестреляет, как уток, одну за другой. — Она вздохнула, проводя руками по усталым ногам.

Гриша рассмеялся, обнажая ровные белые зубы.

— Только не это! Тогда я останусь без работы. — Он хлопнул рукой по рулю и весело взглянул на Татьяну.

— А ты не скучаешь по Новосибирску? — спросила она и тут же подумала, что следовало прикусить язык. Хорошо ещё, что не спросила про семью!

Гриша посмотрел на неё с явным удивлением.

— Откуда ты знаешь, что я из Новосибирска?

— Ах… — Татьяна почувствовала, как её лицо заливает румянец. — Ну… от Наташи…

— От какой Наташи? — В его глазах она заметила лёгкое разочарование. Или ей только показалось? На мгновение он снова взглянул на дорогу.

— Наташа… Самая красивая девушка в школе. Блондинка, длинная коса, очень длинные ноги. — Татьяна снова обрела уверенность. — Ещё пятнадцать минут назад была в автобусе.

— А, эта… — Гриша слегка поморщился. — Она не самая красивая. — Он быстро перевёл взгляд на дорогу.

— Нет? — Татьяна смотрела на профиль его лица, пытаясь что—то из него понять. Ей показалось, что он немного погрустнел.

Гриша долго молчал. Наконец, проигнорировав её последний вопрос, он пробормотал:

— В Новосибирске нет нормальной работы. И таких денег, как в Москве, я бы там никогда не заработал. — Он пожал плечами. — Да что там, вообще бы никаких денег не было. А какая девушка посмотрит на такого бедняка?

— А если кто—то в тебя влюбится? — выпалила Татьяна. — Ну? Тогда ведь неважно, сколько у тебя денег.

— Эх, если бы это было правдой… — вздохнул он с преувеличенной тоской. — О, да ты романтик!

— Ну, знаешь… Как и все девчонки, — со смехом ответила Татьяна.

На этот раз он посмотрел на неё дольше и, кажется, более внимательно.

— Может, по возрасту ты девчонкa… Но в голове у тебя явно не девчоночьи мысли.

— Спасибо! Всё равно я девочка. Люблю комплименты. — С этими словами она забавно захлопала ресницами.

— Ой—ой, кокетка, — пошутил он. — Каждая женщина любит. Но ты… — Он явно замялся. — Не носишь этих цветастых тряпок, не болтаешь без конца о всякой ерунде, не красишься, как кукла. Ну и про твой поступок слышал, как ты того парня в школе стукнула. Ну, ну… Молодец. — Он посмотрел на неё с уважением.

— А ты откуда знаешь? — Татьяна сделала вид, что удивлена.

— Да уж откуда… — Он надул губы. — Твои подружки трещали об этом как заведённые. Знаешь, тема дня. А мне ты даже слова не сказала, — закончил он с лёгким упрёком.

— Да ладно. О чём тут говорить. — Она пренебрежительно махнула рукой.

Слова Гриши напомнили ей случай недельной давности. Тогда она впервые в жизни кого—то ударила. Это произошло во время перемены. Она разговаривала с подругой, когда краем глаза заметила, как по коридору приближается Вадим с двумя приятелями. Она не думала, что он попробует на ней свой коронный номер.

Вадим Невструев обожал якобы случайно подходить к какой—нибудь из девчонок и внезапно хватать её за грудь. Развязный, худощавый хулиган, которого девушки игнорировали, будто его не существовало. Но ему было всё равно. Татьяна поняла, что угроза реальна, только когда почувствовала на своём затылке его дыхание. Он обхватил её сзади и больно сжал пальцами её грудь. Однако на этот раз он не успел озвучить свою любимую фразу: «Ну что, как там мои сисечки?»

Татьяна одним движением вывернулась из его объятий, развернулась и с полуборота ударила его кулаком прямо в оскаленные зубы. Удар был не слишком сильным, хотя её большие ладони (которых, кстати, она немного стыдилась) и крепкие руки могли бы задать хорошую трёпку. Главную роль сыграл элемент неожиданности. Вадим, теряя равновесие, шлёпнулся на задницу, оказавшись в позе растопыренной куклы.

Ошеломлённый, он потрогал губу, рассечённую до крови, и выругался, но Татьяна проигнорировала это. Оставив застывшую от удивления подругу и озадаченных приятелей, она без слов развернулась и направилась в туалет, чтобы вымыть руки. Уже там она заметила, что зубы Вадима поцарапали её пальцы. Глядя на маленькие ранки, она ощутила нечто новое, ранее незнакомое: холодное удовлетворение.

— Говорят, этого нахала выгнали из школы? — вывел её из раздумий Гриша.

— Да, в тот же день.

— А ты? Не было проблем? — Он внимательно посмотрел на неё.

— Всё обошлось. — Она покачала головой, и их взгляды на мгновение встретились. Немного смутившись, она быстро отвела глаза. — Если бы у меня не было хороших оценок и высоких баллов в команде, мне бы досталось по полной. Знаешь, я вхожу в первую пятёрку лучших учеников школы, — добавила она небрежным тоном, чтобы не выглядело, будто она хвастается. В душе же она призналась себе, что немного хотела его впечатлить.

— Ну надо же! Умная и красивая, — произнёс Гриша, отрываясь от руля, слегка наклонился к Татьяне и с нарочитым восторгом в голосе добавил: — И чертовски опасная!

— Ну ты мне сегодня льстишь. — Она небрежно махнула рукой, но в голосе невозможно было скрыть удовольствия. — Мне теперь надо наградить тебя какой—нибудь моей фоткой! Ну знаешь, в одних стрингах. — Она хихикнула, как маленькая девочка.

— Ну, ну… — Он погрозил ей пальцем. — Если будешь смеяться надо мной, я в наказание спою тебе какую—нибудь песню о любви. — Он хлопнул в ладоши, на мгновение отпустив руль. — Эх, да что там! Я сразу встану перед тобой на колено и сделаю предложение. А тогда, — лукаво подмигнул он, — придёт твой папа и пристрелит меня, как зайца!

Громко рассмеявшись, он уверенным движением повернул руль, и машина, входя в лёгкий контролируемый занос, свернула с улицы на широкий проезд, перекрытый массивными коваными воротами, встроенными в стену, тянувшуюся вдоль дороги.

Гриша посмотрел на девушку с улыбкой. В его глазах Татьяна вновь уловила что—то неуловимое, загадочное.

— Сударыня, карета прибыла! — Он изобразил движение, будто приподнимает шляпу, и нажал на одну из кнопок на панели управления.

Прошипели пневматические двери, и в салон автобуса ворвался свежий морозный воздух. Татьяна подняла с пола свой рюкзак, встала с кресла и, с лукавой улыбкой, по—товарищески чмокнула Гришу в щёку. Она с удовлетворением заметила удивление на его лице, после чего бодро направилась к двери и, не обращая внимания на ступеньки, спрыгнула прямо в пушистый снег.

Двери автобуса закрылись через несколько секунд, но Гриша не трогался с места. Как всегда, он ждал, пока Татьяна войдёт на территорию жилого комплекса. Это тоже было ей приятно. Она подошла к калитке и набрала шестизначный код. Электронный замок откликнулся знакомым звуком. Открыв ворота, Татьяна, не оборачиваясь, помахала Грише. В ответ она услышала короткое «мяу» автомобильного клаксона, а затем звук набирающего обороты двигателя.

Ей предстояло пройти ещё почти километр. Её дом находился в самом дальнем углу комплекса, вместе с ещё пятнадцатью, окружающими большим полукругом аккуратно ухоженный парк с вековыми деревьями и небольшим прудом. Ещё каких—то двадцать лет назад вся эта территория была обычной подмосковной деревней. В парке был и детский уголок, но лишь три дома в округе принадлежали семьям с детьми, поэтому качели и горки оставались совершенно невостребованными, хотя за их состоянием тщательно следили.

В основном в посёлке жили состоятельные бизнесмены, для которых подбор цвета машины под галстук был вполне естественным делом. С ними часто проживали совсем юные женщины, которых отец Татьяны в шутку называл «стипендиатками», хотя её маму это слово жутко раздражало. Некоторые из этих девушек действительно учились в вузах и, чтобы выжить в Москве, известной как один из самых дорогих городов мира, соглашались временно исполнять роль «подруг для сопровождения». Остальные были обычными проститутками, каких в Москве и так хватало, но с приставкой «люкс».

Татьяна, которой было семнадцать, уже всё это прекрасно понимала, но лет в четырнадцать всё же спросила об этом у отца. Михаил Сергиевич, который обычно мог объяснить дочери самые сложные темы, на этот раз заметно запутался, пытаясь разложить по полочкам сложные межличностные отношения. Тогда она поискала информацию в интернете и там нашла ответы.

Одну из таких девушек, Надю, Татьяна знала лично. Надя была родом из Грузии, ей было двадцать три, и она училась на политолога. Вначале она с большим недоверием относилась к Татьяне. Но Татьяна, в отличие от многих детей из богатых семей, не строила вокруг себя ауру надменной знаменитости. Лёд быстро растаял, и когда девушки случайно встречались, они иногда садились на скамейку у пруда и разговаривали. Надя была умна и обладала обширными знаниями. Это сильно впечатляло Татьяну, которая старалась соответствовать своей собеседнице, хотя по понятным причинам это было сложно, а в некоторых темах и вовсе невозможно.

Со временем Надя начала относиться к Татьяне как к младшей сестре. Они обсуждали разные темы, включая и тему спонсорства. Табу не существовало. Надин друг и любовник Валентин Дубаев, тридцати четырёх лет, был совладельцем одной из крупнейших аптечных сетей в России. В прошлую пятницу они уехали на неделю кататься на лыжах в Биарриц.

Татьяна иногда задумывалась, смогла бы она жить так, если бы оказалась на месте Нади. Но она не могла найти ответа на этот вопрос.

Идя по широкой аллее в сторону дома, она заметила одного из соседей. Анатолий Петрович, одетый в серый спортивный костюм, старался поспевать за своим сенбернаром.

— Добрый вечер, — сказала она, когда он проходил мимо.

— А… добрый вечер, Таня! — Он резко дёрнул поводок, чтобы обуздать своего четвероногого питомца. — Хорошо, что тебя встретил! Мы только что пробегали мимо вашего дома… — он слегка запыхался, — …и, кажется, у вас сломались ворота гаража. Они открыты. Сейчас туда наверняка нанесёт снега. Хотел сразу позвонить, но, как назло, забыл телефон. Передай это отцу.

— Хорошо, конечно, передам. Спасибо! — Она улыбнулась ему.

Он ответил дружелюбным кивком, который его пёс воспринял как очевидный сигнал к продолжению бега, и мощным рывком потащил за собой своего хозяина.

Не желая идти в обход и удлинять путь, она пошла по замёрзшему пруду, а затем, пройдя ещё немного по узкой аллее, вышла на широкую улицу, окружавшую парк. Замедлив шаг, она отряхнула штаны от снега и посмотрела в сторону дома, который теперь не заслоняли раскидистые ели. То, что она увидела, заставило её остановиться посреди дороги, посыпанной песком. Удивлённая, она покачала головой.

Поперёк подъезда к гаражу, засыпанный толстым слоем снега, как будто брошенный в спешке, стоял папин «Порше Кайен». Это было абсолютно невозможно! Отец души не чаял в своей новой игрушке и, если бы мама позволила, наверняка парковал бы её в спальне перед кроватью.

Ворота их двухместного гаража действительно были приоткрыты, и — что тоже странно — внутри не горел свет. Хотя при открытых воротах он должен был включиться автоматически. Только слабый отблеск уличного фонаря отражался на кузове маминого «Мерседеса».

Озадаченная, Татьяна перевела взгляд на дом. Из окна папиного кабинета на полуэтаже пробивался яркий свет. Это было вполне нормально, потому что он часто работал в это время. Но то, что такое же яркое освещение было видно в её комнате, уже не вписывалось в привычную картину. Татьяна, в отличие от многих своих подруг, никогда не оставляла включённым компьютер, телевизор или свет, если уходила из комнаты надолго. Несмотря на их богатство, отец привил ей важное правило: уважай деньги, и они будут уважат ь тебя.

Через минуту она заметила ещё одну аномалию — панорамные окна гостиной, выходящие на сад, были тёмными. Она нервно посмотрела на часы. Обычно в это время Настя, её младшая сестра, занимала телевизор, чтобы посмотреть свои любимые мультфильмы, прежде чем мама отправит её спать. Даже если бы мама по какой—то невероятной причине забыла включить лампу у телевизора, через занавески всё равно был бы виден свет шестидесятидюймового экрана.

«Боже мой! Наверное, что—то случилось!» — подумала она с внезапной тревогой.

Не теряя больше ни секунды, она побежала к дому. Скользя по снегу на узкой дорожке длиной несколько десятков метров, она добежала до выложенных гранитными плитами ступеней перед входом. Одним прыжком преодолела четыре ступеньки и, словно наткнувшись на невидимую преграду, резко остановилась, едва не потеряв равновесие. Её охватил страх.

Массивная дубовая дверь была приоткрыта, и на крыльцо падал слабый жёлтый свет изнутри. Она на мгновение закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь подавить страх, подступающий к горлу.

Резная латунная ручка была на расстоянии вытянутой руки. Немного подумав, Татьяна толкнула тяжёлую дверь, которая бесшумно открылась.

Широкий коридор, выложенный светло—бежевым травертином, был пуст. Горела одна из двух люстр, та, что находилась в глубине, рядом с лестницей, ведущей на полуэтаж в папин кабинет, горел. В доме не было слышно ни единого звука. Ни щебета Насти, ни носового баритона отца, ни звона тарелок на кухне, где мама обычно в это время готовила ужин. Полная тишина.

Она нерешительно пересекла порог и сделала несколько шагов вглубь коридора, стараясь двигаться как можно тише.

И тогда она почувствовала… Запах. Его нельзя было спутать ни с чем. Это был запах сгоревшего пороха. Точно такой же, как на стрельбище. Она знала этот запах! Год назад дядя Авраам впервые взял её на стрельбище. Полная тишина и запах пороха!

Связь этих двух фактов вызвала в Татьяне новую волну страха.

Неуверенным движением она поставила рюкзак на пол у стены и медленно прошла к арочному входу в кухню. Два светильника, расположенные в нишах под верхними шкафами, освещали холодным светом мраморную столешницу. Остальная часть комнаты тонула в полумраке. Только спустя несколько мгновений её глаза начали различать детали, которые мозг сложил в цельную картину. А секундой позже из груди Татьяны вырвался громкий, пронзительный крик.

Её мать, Анна Сергиевич, одетая в мягкий домашний костюм, лежала на полу, прислонив голову и плечо к матово—стальной поверхности посудомоечной машины. Рядом с её поджатыми ногами, словно горсть рассыпанных бриллиантов, искрились осколки стекла. Стена напротив входа на кухню и светло—серые дверцы шкафчиков были покрыты едва различимыми в этом свете красно—бурыми брызгами.

Перед глазами Татьяны закружились тёмные пятна. Её сознание стало уплывать в ледяную темноту. Неосознанно она сжала кулаки так сильно, что ногти больно впились в кожу.

Она глубоко вдохнула и, на дрожащих ногах переступив порог, вслепую нащупала рукой на стене выпуклый переключатель. Коснувшись его кончиками пальцев нажала, и комнату заполнил тёплый свет верхней лампы. Медленно, очень медленно, она подошла ближе к лежащему телу матери и неловко опустилась на колени. Только сейчас, находясь так близко, она разглядела кроваво—синее круглое ранение на её правой щеке и полуприкрытые глаза, словно задумчиво устремлённые в пустоту.

До носа Татьяны дошёл резкий, чуждый запах. Солоновато—железистый запах крови. Ей пришлось мобилизовать все силы, чтобы не потерять сознание. С сердцем, бьющимся так, будто она только что совершила чудовищное физическое усилие, не чувствуя острых осколков стекла, ранящих её кожу, она опёрлась руками о холодный пол и очень медленно поднялась с колен. Ошеломлённая, на грани обморока, маленькими, неуверенными шагами отступила в коридор, пока спиной не упёрлась в стену. Прижалась к ней изо всех сил. Чувствуя на лице холодные порывы воздуха, врывавшиеся через всё ещё открытые двери, она старалась глубоко дышать, чтобы немного успокоить бешено колотившееся сердце и дрожащие мышцы. Это немного помогло.

Она посмотрела в глубину коридора, туда, где находился кабинет отца. К глазам подступили слёзы.

Словно пьяная, опираясь руками о стену, она направилась туда. Шатаясь, поднялась по ступеням на полуэтаж и толкнула приоткрытую дверь. И снова она не сразу смогла осознать всё, что увидела. Стоя на пороге, она бессмысленно оглядела кабинет. Стеклянные шкафы, занимавшие всю противоположную стену, были распахнуты, а их содержимое валялось на полу в полном беспорядке. Она посмотрела в сторону, где стояли кожаное кресло отца и его массивный антикварный стол. Её сердце снова судорожно сжалось, как будто готовилось вырваться из груди, вызывая глухой шум в ушах.

Посреди комнаты, на спине, с раскинутыми в стороны ручками, лежала Настя. Её широко раскрытые голубые глаза, обычно сияющие и радостные, безжизненно смотрели в потолок. Михаил Сергиевич лежал на боку с поджатыми ногами между креслом и открытым сейфом, стоящим у стены. Рядом с его головой темнела лужа засохшей крови.

Татьяна открыла рот, чтобы закричать, но из её болезненно сжатого горла вырвался только хрип. Судорожным движением она прижала обе руки к широко раскрытым от ужаса глазам. Первым её порывом было убежать как можно дальше. Вслепую она резко развернулась, больно ударившись локтем о широкий дубовый дверной косяк.. Она едва не упала. Под влиянием боли какой—то уголок её сознания, до этого остававшийся в стороне от хаоса, парализующего мысли, дал ей понять, что она на грани истерики. И именно в этот момент, под угрозой перехода этой грани, сработал скрытый глубоко в подсознании защитный механизм.

Она почувствовала не имеющую видимого источника бодрящую силу, пронизавшую всё её тело. Точно так же, как четыре года назад, когда во время самостоятельных занятий по ориентированию, перебегая ручей, она ударилась ногой о камень, спрятанный под водой, и с переломом плюсневой кости упала в ледяной поток, разбив к тому же рацию, с помощью которой могла вызвать помощь. Тогда тоже, дрожа от холода, боли и невыносимого чувства беспомощности, она почти впала в истерику. И точно так же, как сейчас, тогда в её сознании был преодолён какой—то критический порог, который запустил таинственный механизм, вызывающий к действию другую, более сильную Татьяну. И именно эта Татьяна, как бы вместо неё, превозмогая нестерпимую боль, опираясь на отломанную ветку, как на трость, доковыляла до места сбора одиннадцатой из тридцати человек. Она ещё успела отчитаться перед совершенно ошарашенным инструктором, который сначала даже не узнал Татьяну в стоящей перед ним перепачканной девочке с искажённым болью лицом. После этого она потеряла сознание. Очнулась уже в машине скорой помощи, которая везла её в больницу.

Но то, что она испытывала сейчас, очень сильно отличалось от преодоления боли пусть и неприятной, но не слишком серьёзной травмы. Однако она ясно ощущала, что эта другая, сильная Татьяна снова постепенно захватывает её разум. Её ноги всё ещё сильно дрожали, но сердце с каждым ударом возвращалось к нормальному ритму. Прекратился невыносимый шум в ушах. Очень осторожно, не обращая внимания на пульсирующую боль в плече, она отстранилась от дверного косяка и маленькими шагами, чтобы не споткнуться о разбросанные по полу предметы, подошла к неподвижному телу Насти.

Внезапно взгляд Татьяны привлекло что—то странное. Она опустилась на колени, чтобы разглядеть получше — на ладонях сестры были чёрно—коричневые следы, напоминающие ожоги. Их было несколько.

Да, она не ошиблась! Это обожжённая кожа. Боже! Кто мог сделать такое? Кто её так мучил и зачем? Кто убил всю мою семью? Почему?! Спутанные вопросы проносились в её голове.