Хотел сказать «нет», просто чтобы сдержать ее напор, а лучше бы, конечно, «не ваше дело». Но, как всегда, спасовал:
– И что?
– Ничего. Побуду недолго и уйду.
– Забрать что-то хотите? – спросил я просто, чтобы потянуть время, потому что все равно бы не устоял, впустил.
Но она не ответила, и я отступил.
Кресло, окно, сигарета. Меня будто нет. Я ушел на кухню. Вскипятил чайник, выпил чашку чая, поиграл в игру на телефоне. И мучимый любопытством, не сдержался, вышел к ней, говорю:
– Чай есть.
– Не надо, – отвечает она, не поворачивая лица ко мне.
– Вино?
Хмыкнула. И я сразу догадался, что она знает, что не для нее в этом доме держат вино. И точно знает для кого.
Хотел ни с чем уйти обратно на кухню, но она сказала:
– Посиди.
И я сел на диван. Она потушила сигарету, развернула кресло в мою сторону. Облокотилась локтем о стол, подперла голову рукой. Трогала свои короткие волосы, будто массажировала больную голову.
– Похож ужасно, – сказала она мне, а у самой глаза закрыты.
Я промолчал, и она добавила:
– Неприятно это слышать?
– Нет. То есть – да. Неприятно.
Она понимающе закивала, медленно, много раз.
– Так ему и надо.
И само собой вылетело с языка:
– У вас с ним была любовь?
А она прыснула со смеху. Невесело, просто демонстративно. Но глаза открыла.
– Ведь это не важно.
– Почему? – глупо спросил я.
– Потому что все было очень неважно, – опять хмыкнула, – каламбурчик, да?
Странная она. Да и что вообще такое этот «каламбурчик»? Пугающе странная. Видимо у нее все-таки болит голова.
Она встала, взяла с пола свою сумку и подсела ко мне на диван. Сидит рядом, копается в сумке. Достала желтую потрепанную тетрадь. Протягивает мне. Что-то я сегодня больно догадлив. Спрашиваю ее:
– Мемуары что ли? – хотел, чтобы прозвучало насмешливо. Но близость этой женщины пугает, и говорю я тихо, еле слышно.
– О себе писал, – отвечает невозмутимо.
Держит на весу, а я не беру. Спрашиваю:
– Хотел, чтобы вы мне передали?
– Нет. Я ее сама присвоила. Она моя.
Ну пусть ваша и будет. Мне-то она зачем? Но ей поаккуратнее так сказал:
– Мне не надо.
– И правильно.
Она убрала ее обратно в сумку. И опять неприятно долго смотрела мне в лицо. Потом протянула руку и потрогала его. Как слепые в фильмах, чтобы узнать человека. Гладила мои щеки и тихо-тихо, и не мне вовсе сказала:
– Ужасно похож.
А я сжался весь, напрягся. Что происходит? Как хорошо, что никто этого не видит.
– Я хотела бы его знать таким, – шептала она, гладя пальцами мои губы, скулы – полным жизни. А я только и знала его уставшим. Мы давно знакомы, он просто рано устал. Но я ничего не могла. У меня не было власти. Вся власть была его, но он…Он просто любил говорить со мной. Говорил, что я умная, и ни разу не сказал, что красивая…
Сумасшедшая, только и подумал я. А она улыбнулась. Будто очнулась и сама поняла, как все это выглядит. Потрепала меня по голове, словно малыша. Встала с дивана.
Уйдет сейчас. Я ее спросил:
– Там про мою маму? – и кивнул на ее сумку.
– В том числе, – устало ответила она.
И уже совсем наглея, на правах того, чье лицо она только что так бесцеремонно трогала, я спросил:
– И про вас?
Она долго смотрела на меня сверху вниз, потом ответила:
– Нет, про меня ничего нет.
И ушла не прощаясь.
Еще долго после ее ухода сидел сконфуженный. Потом взял рюкзак и пошел на улицу. Столовая – больше не вариант. Хоть и недорого, но невкусно, да еще и узнан я там оказался. Пошел в супермаркет. Купил овощей, сметану, хлеб. Буду готовить.
Вернулся обратно в квартиру. Поставил пакет с продуктами на стол. Да уж, бардак так бардак, и как я один мог такое натворить? Усмехнулся: ко мне тут женщины ходят одна за другой, а у меня не прибрано. Вот только ко мне ли ходят?