Полицейский немного оживился, отодвинул свои записи, смотрел на меня в упор.
– Кстати, Соболева утверждает, что у вас с ее супругом был затяжной конфликт, будто вы считаете, что он неверно вам диагноз поставил. Так это?
– Нет.
– Почему же она так утверждает?
Я пожал плечами.
– Еще говорит, что вы последнее время часто у них бывали, и у нее есть подозрение, что в один из визитов вы забрали ключ от их квартиры.
Я пошарил в кармане штанов, нашел ключ и выложил его на стол.
И всё, ни мыслей, ни слов.
Полицейский долго смотрел поочередно то на меня, то на ключ, а потом будто вмиг устал, и сказал молодому, который сидел за моей спиной:
– Ты домой собираешься?
Тот неуверенно ответил:
– Хотелось бы…
– Отвези парня домой и езжай.
– Из дома не выходить? – спросил я, уже поднимаясь со стула.
– Пока не выходи.
Я провел дома, за закрытой дверью, несколько дней. В полицейский участок меня не вызывали, сами ко мне не являлись.
Мама сменяла Марселя в больнице, Марсель маму, оба мне молча улыбались, а сами не забывали закрывать дверь на ключ и как будто что-то недоговаривали.
Хотел жить как прежде, как до кочегарки, как до Ладиного приезда – рисовать, тщательно убирать квартиру, подолгу пить с мамой чай… Я хоть и считался шизофреником, но я не сидел под замком, мне некого было ненавидеть, я ничем не мучился, я ко всему привык. А теперь, днем я убеждал себя, что я «нормальным» и собирался зажить жизнью всех нормальных – пойти учиться, наконец-таки спрыгнуть с маминого иждивения, найти серьезную работу, купить цветов и отнести их Вере.
Но ночью я превращался в преступника за запертой железной дверью. Только прибывал я не в тюремной камере, а в пыточной. Моя не состоявшаяся жертва ходит рядом, улыбается мне, носит в кармане ключ от этой самой пыточной. А я сам себе судья, надзиратель и главный свидетель. Я зарабатываю себе на свободу, размыкая круги. Учусь не прислушиваться к его шагам за стеною, не сжимать кулаки при звуке его голоса, не опускать глаз, встретившихся с его. Учусь любить Ладу, не ненавидя ее обидчика.
И однажды утром, собираясь в больницу, мама, наконец, сказала мне:
– Хочешь, Лешенька, со мной? Лада обрадуется.
– А можно?
– Можно, – впервые за долгое время искренне, радостно улыбнулась она.
Это значит, думал я уже сидя в такси, что у Лады действительно все хорошо, и что полный полицейский разрешил меня выпустить. Он нашел убийцу, и это оказался не я. Значит и с Розой все было по-настоящему…
В просторной больничной палате стояло две кровати, на одной лежала неподвижная бледная Лада, другая сейчас пустовала, на ней поочередно проводили ночи Марсель и мама. Я думал, что Лада спит, но на мамино радостное «смотри, кого я к тебе привела!» она еле заметно кивнула. Мама с порога принялась хозяйничать: поправила Ладе подушку, прибрала на прикроватной тумбочке. Я стоял у Ладиных ног, неловко поправляя спадавший с плеч белых халат.
– Леш, отнесешь поднос в столовую? Она будет справа, если идти… – мама еще долго объясняла, но закончила уже привычным «а, ладно, я сама».
– Привет, – Тихо сказал я Ладе, когда мы остались одни.
Она лежала по грудь укрытая простыней, и тела ее я не видел. А вот лицо… на него было неловко смотреть, и больно и жалко и стыдно признаться, любопытно. Ладу я только угадывал в нем – носа под белой накладкой почти не видно, под глазами синяки, губы обветренные, сухие.
– Привет, – тихо сказала она ими, и я сразу узнал ее голос, сдавленный, хриплый, но ее – садись.
Я придвинул стул стоящий неподалеку у окна к кровати, сел.
– Я в порядке, – говорила она с закрытыми глазами – в дерево врезалась. Подушка безопасности сработала, нос об нее сломала. Еще сотрясение мозга, и так, по мелочи, – помолчала немного и добавила – Марсель говорит, сделаем в Америке пластику, буду еще красивее – с трудом сглотнула слюну.
– Наверное, тебе тяжело говорить, – слезы наворачивались у меня на глаза, но Лада перебила:
– Все хорошо, – она чуть приоткрыла глаза, ресницы задрожали, а из-под них слезы. Одна за другой слезинки покатились по впавшим щекам – все хорошо – жалобно повторила она.
– Лада…
Что мог я сказать ей в утешение? Только и придумал:
– Накажут, виновных обязательно накажут.
– Никто не виноват. Дорога была скользкая…
– Убийцу доктора найдут.
Она с трудом открыла застланные слезами глаза. Белки налиты кровью. Я до боли прикусил губу.
– Это не важно.
– Нет, нет, – залепетал я – меня вот из дома сегодня выпустили, убийцу, значит, нашли…
– Это не важно. Я, наверное, посплю.
Лада повернула голову на бок и спрятала половину лица в подушке. Молчала. Я наклонился над ней и зашептал тихо-тихо:
– Я все знаю про доктора Лада, мне жена его все рассказала. Она сказала, что я нормальный, она…
– Да посадили ее уже – глухо в подушку сказала Лада.
– Кого? Алену Игоревну?
Лада не ответила. Я выпрямился на стуле.
– Арестовали? – Здесь «а» далась мне с трудом, получилась долгая, хриплая.
– Нужно же кого-то, – так же глухо ответила Лада.
– Она его ненавидела.