А потом Лада, которая была точно Ладой, хотя ее лица я и не видел, незаметно стала другой. Эта другая казалась знакомой, приятной, от нее становилось тепло, легко. Она тоже рисовала круг, рассказывала, что папа наконец-то достроил свою баню и пошел ее опробовать. Я следом. А у самого спички в кармане, будто и не вынимал их с того самого дня когда гости, кабинет, красные туфли… Подпер дверь поленом, чиркнул спичкой…
Это я заглянул в тот круг, что она нарисовала, сам все прочел, а добрая женщина, наверное, имела в виду совсем другое. В подтверждении моих мыслей, она, наклонилась ко мне через подлокотник кресла: «вот этот, который высокий, убил своего отца, поджег его, решили, что несчастный случай. Он все это ради наследства…». Марина Алексеевна, и вы туда же со своими сериалами, вам лишь бы упрекнуть меня в ненависти.
За следующий круг началась борьба. Целая толпа женщин и детей хотели мой карандаш. Им всем лишь бы нарисовать круг в моем альбоме. Они думают, что круги у них выйдут разные, а я знаю, что нет. И из этого большого общего круга, слитого из тысячи одинаковых, будто ветром несет обрывки фраз: дурь, дрянь, таблетки, сгубит он девчонку, рано или поздно он доиграется и ее с собой потащит… Я закрываю уши ладонями, это не помогает. Мне бы толпу разогнать, да я робею, куда проще лежать под одеялком и ненавидеть Вовку.
Я уже в слезах, может хватит на сегодня художников, тыкающих меня носом в мои круги? Но змея кругов рисовать не стала, она сама может принять любую форму, зачем ей карандаш. Кольцом обвила мою шею. Шепнула: крепче держи.
И я проснулся в слезах, сжимающий в руке невидимый пистолет. Свободной рукой вытер лицо. Зря змея стараешься, подумал я, нет во мне ненависти к доктору.
Я встал с кровати, вышел в гостиную. Одна дверь отделяла меня от того, ненависть к которому сжигала. Не запертая дверь. Я подошел к ней. Тихо-тихо прижался к деревянному полотну лицом, так тихо, чтобы с той стороны меня не услышали. У меня не было плана, не было вариантов, не было оправданий. В моей руке был невидимый пистолет. Но этого было достаточно. Ведь достаточно же было всех прочих, умерших, просто ненавидеть. А для полного, думал я, если что, у меня есть справка. Для тех, кто со справкой есть больница. Там конечно тоже решетки и кормят не очень, но мама будет… носить… передачки…
Будто без сил, я опустился, присел тут же у двери. Вот тебе и круг. Мама опять нашла меня сидящим на полу. Но в прошлый раз, как рассказывала Лада, весь в слезах я бился в истерике. А сейчас я спокоен. Я рассматривал свои пустые ладони, и улыбался.
Потому что я сказал «мама» и в двери заворочался ключик. Если от ненависти умирают, то от любви, значит, приходят.
– Ты что здесь сидишь? – спросила она меня, – так тихо, я думала, ты спишь.
Я в ответ ей только улыбался.
– А Марсель куда уехал? Не сказал? Машины его нет.
Глава 6
Если мама молчит, значит все плохо. Так всегда это понимал.
Мы пили чай, и чтобы она дальше не молчала, я ее спросил как Лада. Мама сказала, что все хорошо, все заживет, перепугались больше. Спросила как у меня на работе. Я сказал, что задерживают зарплату, а дядя Паша очень хочет выпить и, что пока получки нет у меня отпуск. Еще сказал, что когда дядя Паша будет в запое я буду за главного, буду следить за приборами, сказал так чтобы мама мной гордилась. «Хорошо» – кивала она, наверное, и вправду гордилась. Но потом я добавил и видимо зря:
– Как только выйти разрешат, сразу в котельную, вдруг получку дали, дядя Паша может обидеться.
Мама сжала губы, нахмурилась, смотрела не на меня, а в свой чай. Я дотронулся до ее руки, державшей стакан, она на меня так и не взглянула. Я сказал:
– Мам, я тут не причем.
Но мои слова слились со стуком в дверь. Мама ушла открывать. В проеме кухонной двери показался молодой полицейский. Я вскочил на ноги, подошел к полицейскому почти вплотную. Тот кивнул и пошел прочь из квартиры, я спешно оделся и за ним.
В кабинете нас уже ждал полный. Папка, из которой утром он извлекал листок с данными доктора, заметно потолстела, он вынимал то один то другой лист, что-то дописывал, менял их местами. Я уже сел, а он все продолжал. Так, не отрываясь, и спросил, будто бубнил себе под нос:
– Значит, вы утверждаете, что пятнадцатого декабря две тысячи восемнадцатого года с двенадцати до двух часов ночи находились с Михеевой Розой Валерьевной у нее дома?
– Да, – наверное, очень тихо сказал я, потому что он взглянул на меня, как мне показалось, вопросительно, и я повторил, чуть громче.
– Хорошо, – сказал он громко, как бы демонстрируя, как нужно отвечать на его вопросы, – а Михеева отрицает факт вашего присутствия в ее доме в это время.
Я кивнул. Сердце бешено колотилось.
– Вы по-прежнему утверждаете, что…
– Да, – сказал я, почему-то не хотелось заново выслушивать дату и время.
– Михеева говорит, что в это время у нее находилась Лада Евгеньевна.
– Понятно, – наверное, более радостно, чем следует, сказал я.
– Что вам понятно?
– Она защищает Ладу.
– От кого?
Не хватило духу сказать «от Марселя».
Как не странно, но полицейский не стал настаивать на ответе, выдержав паузу, спросил о другом:
– Если вы все-таки находились у Михеевой, то где же была Лада Евгеньевна?
– У доктора.
– Соболева?
Я нерешительно кивнул.
– В его квартире?
– Да.
– Кто еще знал об их любовной связи?
– Все.
– Кто все?
– Я, Роза, Алена Игоревна, Марсель.., про маму точно не знаю.
Он медленно записывал. Разобрать слов на бумаге я не мог. Что же я ему такого сказал, что стоило бы записать. Не знаю как, но я неожиданно набрел на страшную мысль.
– Это не Лада! – сказал я тихо, но как мне показалось уверенно.
– Что? – поднял глаза от своих записей уставший за день полицейский.
– Лада не убивала.
Он долго смотрел на меня. И я решил: расскажу ему все. И опять стал выводить кружки на своем колене. Быстро-быстро мой палец бегал по кругу, а я думал – а где начало? Опять про Славика? Нет, и про папу не буду, и про Вовку. Пора покидать круги. Про доктора скажу, что маму обманул, меня в психи записал. А что про смерть его знаю? Знаю, что жена ненавидела и хотела, чтобы я тоже. Марсель, наверное, ненавидел. Но не объяснишь же ему, что от ненависти иногда умирают.
– Она ведь даже не знала где лежит пистолет, – нашел я вроде хоть что-то.
– Какой пистолет?
– Которым доктора… Он в ящике, в столе лежал, Алена Игоревна мне показала.