– Я на себя злюсь, старик, не на тебя, – говорит он уже гораздо мягче и тише. И вдруг поднимает голову, и становится видно, какие злые, до белесого света злые у него глаза: – Но если ты ещё раз припомнишь мне ту войну – я тебе вручную кости пересчитаю. Без всякой звукомагии.
Звучит действительно страшно, потому что голос у него по-прежнему тихий и мягкий.
– Я тебе и так скажу, сколько у меня костей, – мрачно отвечает Альбин. – Я грёбаный врач. Но ты лучше вспомни свои жизненные правила. Постарайся взглянуть на всё с точки зрения Изначальной Гармонии.
Марсен косится на него:
– Издеваешься?
– Не совсем. – Альбин встаёт и подходит к креслу. – Только представь, нам всё это время нельзя будет умирать. Сим думает, что он зависит от нас, а на самом-то деле – мы от него.
– Хреново у тебя получается плюсы искать, – сообщает Марсен.
– Потому что это твоя работа, – спокойно парирует Альбин. – Давай прекратим страдать и займёмся делом. Каждый – своим. Это всё, что мы сейчас можем.
Марсен молчит, по-прежнему уставясь в никуда.
– Мне надо поговорить с Даной Нортенсен. Она должна знать. А тебе стоит поговорить с Эгле. И желательно, чтобы ты успел раньше Сима.
– Ты прав, – механически кивает Марсен.
Альбин осторожно присаживается на подлокотник кресла.
– Мир?
– Мир. – Марсен не глядя пожимает протянутую руку. – И если вечером ты собираешься надраться до беспамятства – зови меня. И если не позовёшь… – Он наконец поднимает голову, сжимает пальцы Альбина чуть сильнее и тихо шипит: – …Я найду тебя сам.
***
Я немного не успел. Как я и предполагал, Эгле стоило искать у моря. Но Марсен пришёл первым – этот крючконосый тип всегда лучше знал, где и кого искать.
Они сидели на берегу. Молчали. Я смог подобраться на такое расстояние, чтобы остаться незамеченным – они, к счастью, остановились на той границе, где обжитая набережная превращалась в дикий пляж. Это была не просто формальная граница, там начиналась каменная гряда, уходившая в море. Эгле и Марсен сидели с одной стороны, я устроился с другой.
Эгле смотрела вдаль, кусая губы. Она была очень бледна.
Я услышал, как Марсен говорит ей:
– Успокойся. Никто не виноват. И не надо вести себя так, будто Сим умер. Ещё есть время, если мы с Альбином не будем валять дурака, а мы не будем.
Эгле молча ткнулась головой в плечо Марсена. Теперь мне не было видно её лица, но я понял, что она плачет. Наверное, хорошо, что Марсен нашёл её первым. Есть три ошибки, которые обычно делают те, кто пытается утешать. Первая – «я знаю, что ты сейчас чувствуешь». Нет, ни черта ты не знаешь. Ты понятия не имешь, что и как чувствует другой человек, даже если резонируешь с ним. Марсен сказал бы – «не обладаешь его опытом». Да, даже если ситуация, после которой человек нуждается в утешении, случалась и с тобой. Даже если вы попали в эту ситуацию вместе. Нет, ты всё равно не переживал всего остального. С тобой творилась совершенно другая алхимия событий.
Вторая ошибка обычно звучит так – «посмотри на вон того человека, официально признанного самым несчастным, и прекрати хныкать». Нет, мне не станет лучше только потому, что кому-то объективно хуже, чем мне. Не станет и не может быть лучше. А если тебе от этого лучше, то ты какой-то извращенец. И третья – «всё пройдёт». Это уж самое идиотское. Откуда ты знаешь, пройдёт или не пройдёт? Ты что, ясновидящий?
Ну, конечно, во всех этих вопросах я мог положиться на Марсена. Он не допустил бы ни одной из этих ошибок. Да в любом случае, он справится с утешением плачущей девчонки лучше, чем я. С утешением плачущего кого угодно, если точнее. И, кстати, в этом конкретном случае – кто угодно лучше справится, надо просто уметь обнять в ответ. Когда хреново себя чувствуешь, лучше не находиться рядом с человеком, из-за которого тебе хреново, особенно если вы ничем не можете друг другу помочь. Хотя… точно ли Эгле не смогла сдержать слёз?
Тогда это очень забавная сцена, подумал я. Попытка самоуспокоения, как она есть. Странные, должно быть, ощущения – успокаивать человека, который плачет вместо тебя.
Ужас. Мы трое почти срослись мелодиями. Того и гляди, мне тоже поплохеет.
Впрочем, кажется, плакала всё-таки Эгле. Марсен не выглядел таким уж печальным – скорее обеспокоенным (ну да, я бы тоже на его месте думал, как теперь это всё остановить). Так вот, Марсен не казался готовым разрыдаться или сдерживающим слёзы. А вот Эгле продолжала тихо вздрагивать, прижимаясь к нему. Если бы она резонировала с Марсеном, то смогла бы сейчас успокоиться.
Вот всегда так с этими придурковатыми рыцарями. Избавляешь их от необходимости врать и выкручиваться, а они как дохлые. Но стоит при них разрыдаться девчонке, как они тут же осознают, что ещё не всё потеряно, и чуют в себе силы, волю, разум… ну, в общем, всю эту лабуду, которая обычно произрастает в головушках придурковатых рыцарей.
Уж я-то знаю, сам такой.
Теперь вопрос. Стоит ли довести до слёз какую-нибудь девчонку в присутствии Кейна? Или хватит и того, что Марсен пришёл в себя? Он же сможет расшевелить всех остальных, да?
– Хватит, – тем временем говорил Марсен, – так долго реветь на берегу моря – это извращение.
Вместо ответа Эгле всхлипнула.
– Не реви, тебе говорят.
Снова всхлип.
– Это ты ревёшь или я реву?
– Я реву, – гнусаво ответила Эгле.
– А я не реву.
– Не реви…
– А я, может, как раз собирался. Ты же понимаешь, что если я начну реветь, мы никогда не остановимся? До глубокой старости мы будем сидеть тут и реветь. До глубокой старости, Эгле!
– Не получится… – отозвалась Эгле.
– Почему?
Она всё ещё тихо и гнусаво, но уже вполне внятно объяснила:
– Ты старше, а ещё мужчины живут меньше, поэтому ты умрёшь первым, и я перестану с тобой резонировать. Так что я ещё немножко порыдаю над твоим трупом и всё.
Они ещё о чём-то говорили, но я уже не стал слушать. С Эгле всё будет в порядке. Всё будет хорошо, даже когда я этого уже не увижу.
Репетиция похорон, действительно, думал я, пробираясь к заброшенному форту по дороге, занесённой песком. Я остался один, брожу, как скорбный дух, а остальные то рыдают, то пытаются друг друга подбодрить.
Добравшись до форта, я совершенно выбился из сил. Поэтому заполз в какой-то уголок и заснул. Когда проснулся, солнце уже начинало клониться к закату, но возвращаться домой мне не хотелось.
Ещё минут десять я убил, взбираясь на смотровую площадку по разрушенным лестницам. Устроился там на краешке, обхватив колени руками. Ветер дул во все стороны сразу, со всех сторон сразу. Бил в глаза и уши. И хорошо. Отвлекал от нарастающей тяжести в центре лба. Я обещал себе, что сейчас достану плеер. Ещё минутку.
Время шло. А я всё так и не шевелился. Не мог себя заставить. Тяжесть расползалась. Мысли всё короче. Это хорошо. Думать не надо. Надо перестать думать. Тогда остальное тоже кончится.
– Хэй, Сим.
Тяжесть испуганно отдёрнула липкие щупальца.
Голос. Я не заметил, как он подошёл. Из-за ветра не слышно. Глаза закрыты. Немудрено.