– Хэй, Марсен.
Он садится у меня за спиной. Чувствую, что в затылок больше не дует. Становится немного теплее.
Марсен не отчитывает меня за то, что я довёл себя до такого. Он берёт дыхание не для укоризненной тирады.
Где-то внизу, под нами, хлопала дверь. Единственная дверь форта, которая как-то пережила все невзгоды. Сквозняк раскачивал её, но с петель так и не сорвал. При желании этот звук можно было игнорировать. Но сейчас я обратил на него внимание. Как будто все звуки были картой, и на тот участок, который был стуком двери, навели увеличительное стекло. Потом добавились другие ритмические рисунки – снаружи. И другие инструменты – внутри. На ветру очень удобно стучать, подумал я. А Марсен – и в самом деле флейта, наверное. Чтобы была музыка, нужно соединить ветер, Марсена и всё, что угодно. И вот странно – я готов был поклясться, что он ни разу не открыл рта. Но каким-то образом он всё же пел, а я его всё же слышал.
Потом я перестал различать то, что звучало снаружи и то, что звучало внутри. Казалось, и сам Марсен не делает ничего, просто звучит, повинуясь ветру, дыханию Изначальной Гармонии, в такт её же сердцебиению. Мы смотрели в её глаза, зелёные и красные, сидели спина к спине – словно на дне реки, но мы были не камни, под которые вода не течёт. Поток проходил сквозь нас, нёсся во все стороны сразу, бесконечно, беспредельно…
– Классная песня. – Я вытянул ноги и запрокинул голову, мягко стукнувшись затылком о спину Марсена. – Ничего не понял, конечно, но звучало здорово.
– Новая, – откликнулся Марсен.
И когда успел?
– Хорошо получилось.
– Хоть ты оценил, – усмехнулся Марсен. – Фиро не понравится.
– Ты теперь уедешь?
Марсен слегка толкнул меня – вместо подзатыльника, наверное.
– Балда. Думаешь, я сейчас начну бояться твоей болячки? Постараюсь уберечь себя от зрелища твоей нелепой смерти?
– Почему обязательно нелепой? – уязвлённо спросил я.
– Извини, конечно, – фыркнул Марсен, – но заползти на смотровую площадку и позволить una corda потихоньку убить внутреннюю мелодию – это очень нелепая смерть.
Нет, всё-таки, без нотаций мы обойтись не можем. Ладно. В конце концов, у нас есть более интересная тема для разговора.
– Как ты это сделал? Я про песню. Она же была как-то… и внутри, и снаружи.
– Ничего особенного. – Я почувствовал, что он пожал плечами. – Это из раздела «первая помощь». Ты ведь знаешь, как открыли una corda и способ её лечения?
Я покачал головой.
– Один пианист запер внутри себя диссонанс, – негромко начал Марсен. – Все его силы уходили на то, чтобы держать диссонанс под контролем. Такая вот у него была… разновидность эмоционального истощения. Но ему повезло. Он встретил адепта Мелодии Духа. Случайно выяснилось, что даже больного una corda можно подпитывать извне, только не любая музыка ему подойдёт. Адепт Мелодии Духа научился транслировать мелодию прямо пианисту.
– Это как? – озадаченно спросил я.
– Не тупи. Или ты забыл о своих играх с плеером?
Я вспомнил, как сжал в руке наушники и услышал музыку.
– Думаешь, люди проводят звук хуже пластмассы и металла? – Судя по голосу, Марсен ухмылялся.
– Как не стыдно… – пробормотал я. – Ты всегда издеваешься над людьми, которые до чего-то сами не додумались?
– Нет, – легко признался Марсен. – Только над тобой и Альбином.
– Над Кейном грех не поиздеваться, – согласился я. – Он же думает, что знает всё… ладно, давай дальше.
– А дальше ничего и нет. История una corda на этом заканчивается. Те двое поразмыслили и решили друг друга не убивать. Беспрецедентный случай. В борьбе, продиктованной законом, победили здравый смысл и человечность.
– А, – сказал я, – это с тех пор Мелодия Духа начала возрождаться?
– Да, после этого. Но там ещё много чего случилось. И по сей день толком не разобрались.
– В чём же проблема?
– В концентрации скепсиса. – Марсен повозился, устраиваясь удобнее. – Видишь ли, в нашем мире есть магия.
– Да ну, – хмыкнул я. – Не может быть.
– Ага. Поэтому не слишком-то понятно со стороны, что было чудом, а что – спланированными действиями. Во что хотели или не хотели верить рассказчики. Одно ясно – случился невиданный резонанс. С тех пор наш мир стал лучше, а один умеренно сильный звукомаг может звучать за целый оркестр.
– А во что веришь ты?
Марсен помолчал.
– В то, что мы пока не умеем творить по-настоящему, и всё, чему мы даём звук – эхо Изначальной Гармонии. В то, что однажды наш мир снова войдёт в резонанс с Изначальной Гармонией и станет частью её. В то, что немедленно появится ещё одно эхо. В то, что эхо иллюзорно, и поэтому достаточно пластично. В ту версию, которую рассказывают адепты Мелодии Духа.
– Ещё бы, – фыркнул я. – Ты ведь один из них, разве нет?
– Дело не в этом, – спокойно возразил Марсен. – Затакты. Я точно знаю, что они есть. Если они – правда, то почему бы всему остальному не оказаться правдой?
Вот это да.
Так. Время рискованных вопросов.
– Ты что… был в своём затакте?
– Да.
Я не видел его лица и не мог представить, какое оно сейчас. Эту интонацию я никогда у него не слышал. Но, наверное, если бы кто-то на него смотрел, он бы вообще никак не показал, что тема разговора его так волнует.
Вряд ли он с кем-то об этом говорил. Но я знал, что сейчас мне можно спрашивать, а у него нет права не ответить.
– Как это произошло?
Я не успел договорить, а уже понял, что знаю ответ. Я понял, что новая песня Марсена была об этом. Не о затакте, а о том, как он впервые туда попал.
И пока он негромко, почти без всякого выражения говорил, я видел.
Марсен умолк, и поток видений прервался. Среди них не было его затакта, но теперь я знал – это слишком сложно, чтобы говорить. И даже видеть слишком сложно. Но ещё я теперь знал, что однажды пойму, как это. Я знал дорогу в его затакт. Причём, оказывается, уже давно.
– Спасибо, – тихо сказал я. – Теперь мне не так страшно.