– По сниженной цене, любезная дама, по сниженной цене, – приглашал профессор Катинку, отирая пот «волшебным платком», – всего двадцать эре на двоих, заходите с сердечным дружком…
Катинка ускорила шаги. Бай с трудом их нагнал.
Толпа заметно повеселела. Пошатывающиеся мужчины с пением вклинивались в девичьи цепочки, и те с визгом рассыпались, у палаток стали миловаться парочки.
Громкий шум доносился из трактира и от жаровни черноглазой, где, кроме вафель, продавался уже и коньяк.
Прихрамывая, проковыляли три полицейских сержанта с палками. Это были инвалиды, получившие легкие ранения на войне, – надзирая за порядком, они держались вместе. Покрывая общий гул, из-за палаток и в толпе по временам раздавался вдруг пронзительный свист гимназистов.
Катинка с Хусом шли от палатки к палатке, деАая покупки, а сумерки тем временем все сгущались.
В палатках уже зажгли фонари – они бросали скупой свет на пряничные сердечки и коврижки. Торговки за высокими стойками натирали коврижки ладонью, чтобы те блестели, и на длинном лотке подавали их Хусу и Катинке.
Бай присоединился к жене и Хусу и тоже стал делать покупки.
Хус подарил Катинке маленький японский поднос. Она подарила ему медовую коврижку.
– Что же это ты, – сказал Бай. – Даришь Хусу коврижку… Подарила бы пряничное сердце… Хозяюшка! – крикнул он. – Дайте-ка нам пряничное сердце…
– Пожалуйста, сударь, вот сердце… и со стихами…
– Бай… – сказала Катинка.
– Сейчас хлынет дождь, – произнес Хус за их спиной.
– Черт побери! – Бай отошел от прилавка. Упали первые капли.
– Будет проливень, – сказал Бай.
– Можно укрыться в панораме, – сказал Хус.
– Правда. – Катинка взяла Бая под руку. – Пойдемте, – сказала она.
Толпа разбегалась по палаткам. Женщины и девушки прикрывали головы подолами и натягивали на новенькие шляпки носовые платки.
– Аи-аи, – сказал Бай, – гляньте-ка, нижние юбки стали верхними.
Девушки толпились под навесами, выставив наружу синие чулки и шерстяные нижние юбки.
Торговцы волокли под крышу свой товар, ругаясь на чем свет стоит. Гимназисты с криками выбегали из-под навеса и мокли под дождем.
– Вот мы и пришли, – сказала Катинка.
– Вся Италия, господа, за пятьдесят эре. – Хозяин говорил простуженным голосом, – его шея была обмотана шерстяными платками. – Милости прошу, можно обойти три раза…
– Как хлещет, – сказала Катинка. Она стояла под навесом у входа и, вздрагивая, выглядывала на улицу.
Дождь лил как из ведра. Площадь наполовину затопило водой. Трое блюстителей порядка, прихрамывая, бегали под зонтами, прилаживая сточные желоба.
Под навесами и в дверях толпились промокшие женщины, – вид у них был помятый.
В панораме было безлюдно и очень тихо. Только по крыше однообразно и громко стучал дождь. Стало прохладно.
После уличной сутолоки Катинка облегченно вздохнула.
– Как хорошо, – сказала она.
– Какой-то вид, – сказал Бай, заглядывая в глазок. – И вода, – сказал он и ушел. Он предпочитал попытать счастья у входа в панораму – вдруг удастся что-нибудь рассмотреть под шерстяными нижними юбками.
Катинка осталась на прежнем месте. Ей было так хорошо сидеть здесь вдвоем с Хусом, в тишине, нарушаемой только шумом дождя.
– Музыка больше не играет, – сказала она.
– Да, из-за дождя…
Оба прислушались к стуку капель.
– А какой был шум, – сказала она.
Катинка еще долго сидела бы так, тихо, прислушиваясь к дождю, но все-таки она встала.
– Значит, здесь Италия, – сказала она.
– Он так говорит.
Она заглянула в один из глазков.
– Да, – сказала она. – Италия.
Картины были освещены искусственным светом и переливались яркими красками.
– Как красиво…
– Это залив, – сказал Хус, – у Неаполя.
Картина была не такая уж плохая. Залив, берег и город искрились в солнечных лучах. По синей глади волн плыли лодочки.
– Неаполь, – тихо повторила Катинка.
Она продолжала смотреть в глазок. Хус смотрел через соседний глазок на ту же картину.
– Вы были там?
– Да, прожил два месяца.
– Поплыть бы туда на лодке, – сказала Катинка.
– Да, в Сорренто…