Семейное дело

Дальше все произошло само.

Он поднес оправу к свету, посмотрел на просвет, повернул на четверть, нашел, что искал: винтик в шарнире разболтался, и правая чашка села в гнездо на волос ниже, чем надо. Микровинта у него с собой, разумеется, не было. Была булавка в лацкане.

Эдмунд снял булавку, зажал оправу в левой ладони — так, чтобы стекло легло на подушечку большого пальца и не поймало ни одного лишнего касания, — вставил острие в шлиц, дал четверть оборота, подумал, дал еще восьмушку. Потом надавил мизинцем на ободок, чуть-чуть, сверху вниз, и чашка встала.

Он проверил на просвет еще раз, дохнул на стекло, протер его углом платка и подал обратно.

Вся операция заняла, наверное, секунд сорок, и он не смотрел на то, что делает: он смотрел в огонь. Руки делали сами. Они всегда делали сами.

Августа подняла лорнет к глазам.

— О, — сказала она.

Она посмотрела в книгу. Потом на огонь. Потом на Эдмунда — долго, отчетливо, впервые за два дня действительно увидев его лицо.

— Ну надо же, — сказала она. — Смотрите-ка.

— Там винт разошелся, — сказал Эдмунд. — Он еще разойдется, его надо бы затянуть по-настоящему.

— Тридцать лет, — сказала Августа. — Тридцать лет я думала, что это я.

Она опустила лорнет и сжала его обеими руками, и вид у нее сделался такой, будто ей вернули что-то, о пропаже чего она не решалась никому сказать.

Эдмунд ощутил короткий, неуместный, довольно неприятный укол в области, которая у него отвечала за совесть и обычно пустовала.

Он немедленно перевел это в рабочее русло: отлично, старуха его теперь любит, старуха — источник, источники надо беречь. Кроме того, работа стоила по прейскуранту Дрейна крону с четвертью, и Эдмунд мысленно выписал счет, который никто никогда не оплатит, — это утешило его больше всего остального.

Ему это почти удалось.

В дверях стояла Клара.

Он не знал, сколько она там стоит. Она не вошла и не поздоровалась; она стояла, держась за косяк, и смотрела на его руки, которые уже лежали на коленях и ничего больше не делали.

— Ужин подан, — сказала Клара.

Стол в Вентмор-Грейндже был на восемнадцать персон, и за ним сидело пятеро.

Это само по себе было зрелище. Артур во главе. Августа по правую руку. Клара — по левую. Виктор — через один прибор от Августы, что он воспринимал как оскорбление и демонстрировал это тем, что говорил громче всех. Эдмунда посадили на дальнем конце, наискосок от Виктора, то есть настолько далеко от хозяина, насколько позволяли приличия, и настолько близко, чтобы все было слышно.

Свечей зажгли половину. Эдмунд оценил это как решение хозяйственное, а не траурное, и оценил правильно.

Первые двадцать минут говорил Виктор.

Он говорил про выборы. Он был решительно за Общество Порядка, потому что «порядок есть порядок», и против Союза Обновления, потому что «эти придут — и все пересчитают». Он дважды сказал «попомните мое слово» и один раз «я человек прямой». Артур ел суп. Клара переставила солонку.

— А вот вы что скажете, — вдруг обратился Виктор через стол. — Вы же из Колдрена. У вас там небось за Обновление?

Эдмунд положил ложку.

Это была ловушка, хотя Виктор ее не ставил: Виктор просто искал, кому бы возразить. Но ответ все равно требовался, а Эдмунд, к своему неудовольствию, о колдренской политике знал ровно то, что вычитал в «Курьере» за четверг.

— У нас там, — сказал он, — за то, чтобы насосы работали.

Артур поднял голову.

Это было первое движение, которое он сделал за весь ужин, и Эдмунд, увидев его, мгновенно понял, что сказал что-то не то. Он не понял, что именно. Он решил, что попал в семейное — в заводы, в отца, в дела, о которых при столе не говорят.

— Разумно, — сказал Артур и вернулся к тарелке.

Виктор, не заметив ничего, пустился объяснять, что насосы — это подряды, а подряды — это все.

И тут заговорила Августа.

Она положила вилку и посмотрела на Эдмунда через стол, и сказала совершенно отчетливо:

— Вы держите вилку, как он.

За столом стало тихо.

— Кто, тетушка? — спросила Клара.

— Тот, — сказала Августа. — Второй. Который пил.

Виктор хохотнул.

— Тетушка, тут все пили.

— Не ты, — отрезала Августа. — Ты не пил, ты только рассказывал. — Она снова повернулась к Эдмунду, и лорнет пошел вверх. — Второй. Который приезжал зимой. Он всегда ставил локоть на стол, вот так, и держал вилку вот так, и Сайлас кричал на него в коридоре, а он смеялся.

— Тетушка, — мягко сказала Клара, — это, наверное, дядя Освальд.

— Освальд не смеялся. Освальд был как рыба. — Августа нахмурилась и опустила лорнет. — Нет, тот. Который из Колдрена.

Эдмунд поставил бокал.

Позже, много позже, он пытался вспомнить, был ли в этот момент какой-нибудь расчет, — и честно признавался себе, что не было. Не было ни секунды на размышление. Была только та пустая, звенящая, совершенно счастливая ясность, которая приходит к его брату-ремесленнику примерно раз в год и в которую надо успеть встать, пока не закрылась.

Он посмотрел на каминную полку за спиной Августы, потому что всегда смотрел мимо собеседника, когда ему требовалось что-нибудь достать из воздуха.

На полке стояли книги. Восемь или девять, из тех, что ставят не для чтения. Второй слева корешок был темный, потертый, с тисненой золотом надписью в две строки, и верхняя строка читалась прекрасно даже при половине свечей.

АВРЕЛИЙ.

— Вы, должно быть, помните моего дядю, — вдруг сказал Эдмунд.

Тишина за столом переменилась.

До этого она была неловкая. Теперь она стала внимательная, и Эдмунд, у которого на такие вещи был абсолютный слух, услышал, как четыре человека одновременно перестали есть.

— Вашего дядю, — повторил Артур.

— Аврелия Блэкмора. — Эдмунд произнес это имя в первый раз в жизни и произнес его так, как произносят имена, которые произносили тысячу раз и без всякого удовольствия. — Старшего брата матери.

— Аврелий, — сказала Августа. — Да. Аврелий.

Она сказала это с такой немедленной, сияющей уверенностью, что Эдмунду сделалось слегка нехорошо.

Он и раньше знал, что старая память податлива, что она хватается за любое предложенное имя, как утопающий за любую доску, не спрашивая, чья доска. Он этим пользовался и прежде. Но одно дело пользоваться этим с чужими людьми в чужом городе, а другое — смотреть, как сестра покойного при трех свидетелях усыновляет твою выдумку за полторы секунды.

— Аврелий Блэкмор, — сказала она. — Ну конечно. Он привозил гуся.

— Гуся? — сказал Виктор.

— Мороженого гуся, — твердо сказала Августа. — На святки. Один раз.

— Он привозил все что угодно, — сказал Эдмунд. — Обычно не свое.

Виктор заржал.

Это была правильная реплика — Эдмунд выбрал ее потому, что шутка про вора-родственника снимает напряжение и никем не проверяется, — но она немедленно вышла ему боком, потому что Клара спросила:

— А чем он занимался?

— Он был десятником на отводных работах, — сказал Эдмунд.

Он услышал собственный голос со стороны и одобрил: сказано было скучно, без охоты, как говорят о родне, которой стыдятся.

— На каких? — спросил Артур.

— На разных.

— На каких, господин Блэкмор?

Артур не повысил голоса. Он даже не отложил вилку. Но за столом опять что-то сместилось, и Эдмунд с внезапной отчетливостью ощутил, что стоит не на полу, а на льду, и что лед этот тут почему-то тоньше, чем в остальных местах.

— На водоотводных, — сказал он. — Каналы, ливневка. Он не инженер, он десятник, он кричал на людей за жалованье.

— Где?

— Где брали.

— Он работал на предприятиях Вентмора? — спросила Клара.

— Не знаю, — сказал Эдмунд. — Мне было восемь лет, когда он умер. Я знаю про него ровно три вещи: что он пил, что он умер, и что мать про него не говорила.

Он сделал паузу и добавил, глядя в тарелку:

— Мать вообще мало про кого говорила.

Это был хороший ход, и он сработал: Августа немедленно всхлипнула, Виктор произнес «ну-ну», Клара опустила глаза.

Артур не сделал ничего.

Он смотрел на Эдмунда через стол — ровно, спокойно, обеими руками на скатерти, — и Эдмунд, выдержав этот взгляд, испытал незнакомое и очень неприятное чувство.

Он привык, что его проверяют. Его проверяли сотни раз. Проверка — это когда человек ищет в твоей истории дыру.

Артур Вентмор дыру не искал.

Артур Вентмор слушал так, как слушают человека, который случайно, по глупости, произносит вслух вещи, за которые в приличном обществе бьют.

Дальше стало хуже, потому что дальше в дело вступило гостеприимство.

Дядя Аврелий, единожды введенный в столовую, немедленно потребовал биографии, и биографию у Эдмунда стали вытягивать по частям, вежливо, из чистого желания поддержать разговор.

За сорок минут он выдал следующее, и каждая деталь спасала предыдущую и закапывала следующую.

Что Аврелий был старше Элеоноры на девять лет — потому что Августа вспомнила его «уже совсем немолодым», а Элеоноре по легенде полагалось быть молодой.

Что Аврелий писал письма — потому что Клара спросила, не осталось ли чего-нибудь от него на бумаге, и «нет, ничего» прозвучало бы подозрительно ровно. Теперь письма существовали, и их следовало куда-нибудь деть.

— А где они? — спросил Виктор через стол. — Письма-то. Показали бы.

— Сгорели, — сказал Эдмунд.

— Все?! — Виктор отложил вилку, чего не делал весь вечер. — Вот незадача. Всегда так: что нужно, то и горит.

— Горело не все, — сказал Эдмунд. — Горел сундук.

«Сгорело все» звучит как отговорка. «Сгорел сундук» звучит как несчастье.

— Сундук, — повторил Виктор с некоторым разочарованием, потому что пожар без дома казался ему пожаром не в полную силу.

Клара не сказала ничего, и это было хуже всего.

— Где, — сказала Августа.

Она сказала это не вопросительно, а так, как говорят люди, привыкшие, чтобы им отвечали.

Что сундук горел в чужом доме, у квартирной хозяйки, после смерти матери, — потому что иначе выходило, что горел он у Натаниэля, а Натаниэль обязан был бы спасти хоть что-нибудь.

— Как ее звали? — спросила Августа.

Эдмунд посмотрел на скатерть, на солонку, на подсвечник.

— Да какая разница, тетушка, — сказал Виктор. — Хозяйка и хозяйка. Вы лучше спросите, отчего она сундук не уберегла. Я бы с нее спросил.

— Как ее звали, — повторила Августа, не повернув головы.

— Госпожа Лоуэлл, — сказал Эдмунд.

— И она жива? — спросила Клара.

— Не знаю, — сказал Эдмунд. — Я не возвращался.

К десерту дядя Аврелий Блэкмор был человеком со скверным характером, слабой печенью, девятью годами старшинства, неопределенной должностью на неопределенных работах, пачкой сгоревших писем, квартирной хозяйкой по фамилии Лоуэлл и одним мороженым гусем, привезенным на святки в год, который Августа определяла как «тот, когда была оттепель».

Эдмунд подавал все это, как подают блюда: по одному, не спеша, с промежутками.

И все время думал об одном.

Утром у него была мать. К вечеру появился дядя. Он справедливо опасался, что к концу недели семья потребует отдельный флигель.

Кофе подали в гостиную, и вот там Артур закончил вечер.

Он дождался, пока Августу уведут, — ее уводили долго, с пледом, с лорнетом и с настойчивым требованием, чтобы гуся непременно записали, — поставил чашку и сказал:

— Господин Блэкмор.

— Да?

— Завтра мы напишем в Грейвелл.

Эдмунд наклонил голову.

— Разумеется.

— Я хочу, чтобы вы понимали, что именно мы напишем. — Артур говорил ровно, без нажима, как читают опись. — Запрос в приход святого Агаллия: выписка о крещении Элеоноры Блэкмор, выписка о вашем крещении, запись о смерти Аврелия Блэкмора, сведения о семье Блэкмор за двадцать пять лет. Копию — в контору в Хейлфорде. Вы не возражаете?

— Отчего же мне возражать.

— Многие возражают, — сказал Артур.

Эдмунд позволил себе одну секунду достоинства.

— Я приехал не за тем, чтобы возражать против писем, — сказал он. — Пишите, куда считаете нужным.

Внутри он был совершенно счастлив.

Он был счастлив, потому что арифметика работала: письмо, три дня туда, усталый священник с больной спиной, угол стола, отписка, архив, еще одна отписка.

Ему нужно шесть дней. У него их девять, а если повезет — двенадцать.

— Хорошо, — сказал Артур. — Бримли отнесет утром.

И тут Клара, которая все это время стояла у окна и смотрела в черное стекло, сказала:

— А почему бы не телеграфировать?

Эдмунд не пошевелился.

Это стоило ему гораздо больше, чем он мог бы объяснить кому-нибудь, кто не занимался его ремеслом. Он не повернул головы, не поставил чашку, не сделал глотка, чтобы выиграть время, — он просто продолжил сидеть, потому что в такие секунды любое движение и есть ответ.

— В Грейвелл? — сказал Артур.

— В Хейлфорд. — Клара повернулась от окна. — Там станция. До Грейвелла семь миль.

Она произнесла это совершенно буднично, как человек, который просто хочет, чтобы дело двигалось быстрее и обошлось дешевле.

Артур смотрел на нее секунды три.

— Хорошо, — сказал он. — Телеграфируй утром.

— Утром, — согласилась Клара.

Эдмунд допил кофе.

Кофе был горячий, и он выпил его весь, залпом, и это было единственное за вечер, что он сделал по-настоящему необдуманно.

Девять дней, которые он честно выторговал у географии, только что отняли у него медной проволокой, и отняли за одиннадцать секунд. Оставалось вот что: телеграмма дойдет до Хейлфорда за час; человек из конторы доедет до Грейвелла за день; священник с больной спиной никуда не денется, книг у него по-прежнему нет, — но теперь между вопросом и ответом стояла не почта, а живые люди, которым можно заплатить за скорость.

Шесть дней у него, пожалуй, еще оставалось.

Двенадцати не было.

— Доброй ночи, — сказал Артур и вышел.

Виктор, который весь последний час молчал и о чем-то напряженно думал — что было для него занятием непривычным и потому заметным, — поднялся следом, у двери оглянулся на Эдмунда и очень выразительно ему кивнул.

Эдмунд остался в гостиной с Кларой и погасшим камином.

Она собрала со столика три чашки, поставила их ровно, придвинула четвертую и наконец посмотрела на него.

— Вы поранили палец, — сказала она.

Эдмунд опустил глаза.

На подушечке большого пальца левой руки была тонкая царапина, свежая, с запекшейся капелькой: булавка соскочила из шлица, когда он давал еще восьмушку оборота. Он не почувствовал этого и не заметил до сих пор.

— Пустяки, — сказал он.

— Да, — сказала Клара Вентмор. — Пустяки.

Она взяла со столика лампу, и по дороге к двери, проходя мимо него, сказала — негромко, ровно, без тени улыбки:

— У вас очень хорошие руки, господин Блэкмор.