Трудно быть Анискиным

3

Генка пришёл к Анискину в субботу, в двенадцатом часу дня.

Анискин услышал его раньше, чем увидел, — то есть не услышал, а, наоборот, перестал слышать: шмель за окном вдруг замолчал и улетел, как улетает шмель, когда рядом с мальвами встаёт кто-то большой. Потом открылась дверь. Генка вошёл, прикрыл её за собой и встал у порога, заслонив собой весь проём, — в рубахе с закатанными рукавами, в галифе, в сапогах, с опущенными руками и с таким светлым, таким ясным лицом, будто пришёл получать почётную грамоту.

— Здравствуйте, дядя Анискин, — сказал он.

Анискин не ответил. Он смотрел на остановленные ходики.

— Я, дядя Анискин, к вам с просьбой, — сказал Генка, не дождавшись. — С маленькой. Мне бы пересидеть. До понедельника. В понедельник «Пролетарий» вниз пойдёт, я на нём и уплыву, и больше вы меня в Кедровке никогда не увидите. Никогда, дядя Анискин. Вот как перед богом.

— Сядь, — сказал Анискин.

Генка сел на табуретку у стены. Сел как-то боком, повернувшись к Анискину правым плечом, и левую руку положил на левое колено, ладонью вниз, у самого кармана галифе.

Анискин долго молчал. Потом расстегнул пуговицу нагрудного кармана, достал телеграмму, развернул и положил на стол. Генка посмотрел на неё и не изменился в лице.

— Хутор Безымянный, — сказал Анискин. — Каргасокский район. Парикмахерша. Звали её, Генка, Нина Степановна Лапшина. Сорок один год. Работала в Каргаске в парикмахерской, а на хутор к сестре приезжала на выходные. Ты к ним постучался ночью, попросился переночевать. Сказал, что с покоса идёшь, заплутал. Они тебя пустили. Сестра тебе щей налила. — Он помолчал. — А часы у неё были золотые, на руке, муж покойный подарил. Ты их увидел, пока щи ел.

— Дядя Анискин…

— Помолчи. Я не спрашиваю. Я рассказываю. Это мне вчера из райотдела по телефону досказали. Она, Генка, ещё сутки жила. В Каргаске в больнице. И всё про тебя рассказала. И как ты щи ел, и как ты нахваливал, и какие у тебя ресницы. Тебя по ресницам и нашли. По карточке из твоего дела. У неё двое осталось, Генка. Девчонке девять, парнишке шесть.

Генка молчал. Лицо у него оставалось светлым и ясным, только щёки и шея пошли неровными пятнами, как бывает у очень белокожих людей, когда им душно.

— Она сама, — сказал он наконец тихо. — Она сама забилась, дядя Анискин. Я её только держал. Я не хотел. Она бы кричать стала, сестру бы разбудила. Я её только держал, а она сама…

— Сама, — повторил Анискин без выражения.

Он встал, подошёл к окну и стал смотреть на реку. За рекой лежало Васюганье. Отсюда, из сельсоветского окна, его не было видно — была видна только полоса кедрачей на том берегу, — но Анискин всё равно на него смотрел, потому что знал, что оно там. Болота на сотни вёрст. Мхи, кочкарник, чёрная вода окнами, хилые сосёнки в рост человека, гнус, который ест заживо. Туда за сорок лет уходили трое, кого Анискин знал. Один вышел через три недели к остякам на Васюгане. Двое — нет.

— Вот что, Генка, — сказал он, не оборачиваясь. — В район я тебя отдам. Это мне сделать надо, и я это сделаю. Но не сейчас. Не сию минуту. Я, Генка, своих в район без последнего слова не сдаю. Ты своё последнее слово сам скажешь. Не мне. Ему.

Он кивнул в окно, на тот берег.

— До полуночи, — сказал он. — Сроку тебе до полуночи. В полночь я к вам приду, на двор. Застану — возьму. Не застану — значит, ушёл за Обь. Лодки на замке, вёсла у меня в сенях лежат, все до одного, я с утра собрал. Так что переправа тебе вброд, у Чёрной протоки, где мель. Там по грудь. А дальше — пешком. Без хлеба, без спичек, без ничего. Выйдешь где-нибудь живой — значит, Васюганье тебя рассудило, и ты другим человеком вышел. Тогда иди сам в любой сельсовет и сдавайся, и я на суде за тебя скажу. А не выйдешь — значит, оно тебя рассудило по-другому. Тоже суд. Не хуже районного.

Генка смотрел на его спину.

— Это ж всё одно смерть, — сказал он шёпотом.

— А ты чего хотел? — спросил Анискин, по-прежнему не оборачиваясь. — Щей и пароход?

Он помолчал.

— Иди, Генка. Думай. Тебе сегодня одному думать. Без отца.

Генка встал. Встал и пошёл к двери, и шёл он теперь не мягко и неслышно, как вошёл, а тяжело, задевая сапогами за порог. Левую руку он так и не отнял от кармана.

— Генка, — сказал Анискин ему в спину.

Генка остановился.

— Ты руку-то от кармана отними. Чего держишься? Не на базаре. Не украдут.

Генка постоял секунду. Потом, не оборачиваясь, вышел.

Анискин долго стоял у окна. Потом вернулся к столу, сложил телеграмму, сунул обратно в карман и застегнул пуговицу. Потом подошёл к ходикам, подтянул цепочку с обломком подковы и толкнул маятник.

Ходики пошли.

4

Вечером, в начале девятого, когда солнце висело ещё высоко над Васюганьем, но тени от изб уже легли через всю улицу, в дверь клубной каморки постучали.

Руматов открыл. На пороге стоял старик.

Он был сухой, тёмный, жилистый, в старом пиджаке поверх ситцевой рубахи, в кирзовых сапогах, и держал в руках фуражку. Лицо у него было узкое, костистое, туго обтянутое тёмной кожей, а глаза — Руматов это увидел сразу и вздрогнул — были те же: большие, серые, под длинными ресницами. Только старые. Такие старые, что в них, казалось, уже ничего не отражалось.

— Пальцев я, — сказал старик. — Дмитрий. Генкин отец.

— Прошу вас, — сказал Руматов и отступил.

Пальцев вошёл, огляделся — так же, как неделю назад оглядывался Анискин, сразу и всё, — но сел не на кровать, а на венский стул, на самый краешек, и фуражку положил на колени.

— Я к тебе, клубный, по делу, — сказал он. Говорил он не так, как Генка, — сухо, коротко, без всякого журчания. — Ты человек приезжий. Ты тут ни с кем не повязанный. Тебе я сказать могу, а другим не могу.

— Я слушаю.

— Генка мой, — сказал Пальцев. — Анискин его погубить хочет.

И он рассказал. Рассказал коротко и страшно: что Генка вернулся, что в городе с ним случилась беда — «попал он, клубный, в нехорошее, по глупости, по молодости», — что на хуторе какая-то баба от испугу померла, а повесили на Генку, потому что кто ж ещё, раз сидел. Что Анискин Генку вызвал и дал ему до полуночи сроку, а потом возьмёт и отдаст райотделу, а райотдел — к стенке. Что податься Генке некуда, к отцу нельзя, к отцу Анискин первым делом придёт. Что Анискин их, Пальцевых, сорок лет ненавидит и только ждал случая.

— Он нас, клубный, с тридцатого года давит, — сказал Пальцев тихо. — Отца моего раскулачили — он раскулачивал. Мельницу нашу отобрали — он отбирал. Он нас сорок лет давит, а теперь до Генки добрался. Ему Генку на расстрел отдать — как воды попить.

— Что я могу сделать? — спросил Руматов.

Пальцев поднял на него свои старые серые глаза.

— До понедельника, — сказал он. — Только до понедельника. Пока пароход. У тебя тут кладовка есть, за сценой. Туда никто не ходит. Генка тихий. Генка просидит. А в понедельник сядет на «Пролетарий» — и вниз. А там уж я знаю, к кому. Там его не найдут.

Руматов молчал.

Он думал. Он думал быстро и много, так много, что потом, вспоминая этот вечер, не мог восстановить и половины.

Он думал о пункте семнадцатом. Он думал о Кондорове, о его ладони на несуществующем эфесе и о том, как Кондоров сказал: «Вы будете видеть, как хорошие люди гибнут за ничто». Он думал об Арканаре, о котором читал в архивах и о котором не говорили в Институте, и о том наблюдателе, который был там до Кондорова, — тот спасал книжников, учёных, поэтов, которых травили серые. Спасал тайно, переправлял за границу, прятал. И Институт его потом за это не осудил, а только перевёл. Он думал о базисной теории, которая ясно говорила, что преступность в обществах данного типа есть явление социально обусловленное, что преступник есть прежде всего продукт среды, что наказание в таких обществах носит не исправительный, а карательный характер, а смертная казнь является рудиментом. Он думал о Генке — о его лице, о ресницах, о слезах, о голосе, о хоре. Баритон.

И он думал об Анискине. О том, как Анискин сидел на его кровати и спрашивал «чей будешь». О том, как он взвешивал его глазами. О том, что этот человек, без сомнения, обладает властью, которую нельзя ни проверить, ни обжаловать, ни ограничить, — властью почти феодальной, абсолютной в пределах одной деревни. И эта власть сейчас решает, жить или не жить человеку, и решает её не суд, не закон, а один толстый старик в платке с узелками, по каким-то своим, никому не ведомым понятиям.

— Хорошо, — сказал Руматов.

Пальцев не поблагодарил. Он только кивнул и встал.

— Ещё, — сказал Руматов, и сам удивился тому, что говорит. — Ему нужны деньги. На билет. И на первое время.

Он полез в чемодан и достал конверт. В конверте были подъёмные — сто двадцать рублей, выданные ему облуправлением культуры, а на самом деле Отделом мимикрии. Он отсчитал пятьдесят и протянул Пальцеву.

Пальцев посмотрел на деньги. Потом на Руматова. Потом взял — медленно, двумя пальцами, будто брал что-то горячее, — и спрятал во внутренний карман пиджака.

— Чудной ты, клубный, — сказал он. — Ох и чудной.

И ушёл.

В этот вечер Руматов впервые ничего не записал в книжечку. Он сел за стол, раскрыл её, взял карандаш, посидел так минут десять и закрыл. Потом пошёл в кладовку за сценой, вынес оттуда ведро и швабру, постелил на пол старый занавес и принёс из своей каморки подушку.

5

Без четверти девять Анискин пил у себя на кухне чай. Пил он медленно, стакан за стаканом, хрустел сахаром, отгрызал от бруска сало, и лицо у него было такое, как всегда за чаем, — красное, распаренное, блаженное. Но Глафира, сидевшая напротив, смотрела не на лицо, а на руки, и руки у него сегодня были не такие. Пальцы, державшие стакан, не лежали спокойно, а всё время шевелились.

— Пойду в колхоз, — сказал наконец Анискин. — Дела есть. Ты мне в сенцах постели, я поздно вернусь.

Он поднялся, стол и табуретка заскрипели, пол заныл. Анискин вытер полотенцем лицо, бросил полотенце на подоконник и пошёл к двери. Глафира сидела, опустив голову. Она не обернулась, но, когда он уже взялся за скобу, сказала очень тихо:

— Анискин.

— Но.

— Ты бы взял пистолет-то.

Анискин остановился. Он стоял в дверях спиной к ней, огромный, как дверь, и долго не отвечал. Потом медленно повернулся.

— Не возьму, — сказал он. — Я его убивать не собираюсь.

И вышел.

В колхоз он не пошёл. Он пошёл к учителю.

Учитель восьмилетней школы Владимир Викторович Филатов жил в доме из сосновых брусьев, на краю деревни, у самого кедрача. Он был человек городской, томский, сосланный в Кедровку, как он сам говорил, «за избыток критического мышления», а на самом деле — за то, что поругался с завучем. Преподавал математику и физику, был умён, зол, одинок и пил. Анискина он не любил и называл в глаза унтером Пришибеевым. Анискин на это не обижался и иногда заходил к нему вечерами просто посидеть. Почему — этого не понимал ни Филатов, ни, наверное, сам Анискин.

У Филатова сидел Руматов.

Анискин увидел его ещё с улицы, через раскрытое окно: тот сидел за столом напротив учителя, прямой, в белой нейлоновой рубашке, а между ними стояла бутылка и два стакана. Анискин постоял под окном, послушал. Потом вошёл.

— А, — сказал Филатов, не вставая. — Унтер. Заходите, унтер, садитесь. Мы тут как раз о вас.

— Здорово, Владимир, — сказал Анискин и сел у двери, на лавку. — Здравствуй, товарищ Руматов.

Руматов встал и щёлкнул каблуками. Анискин махнул ему рукой — сиди.

— Мы о преступности, — сказал Филатов и налил себе. Руматову он тоже налил, но Руматов к стакану не притронулся. — О природе преступности, унтер. Геннадий Николаевич утверждает, что преступник есть продукт среды. Что не человек виноват, а условия, в которых он вырос. Что наказывать нужно не преступника, а общество, которое его породило. Очень передовая мысль. Я с ней почти согласен.

— Почти, — повторил Анискин.

— Почти. Потому что если не человек виноват, а среда, то и мы с вами, унтер, не виноваты ни в чём. Ни вы, ни я, ни Геннадий Николаевич. А это скучно. Это лишает жизнь драматизма.

— Я не говорил, что человек ни в чём не виноват, — медленно, тщательно сказал Руматов. Он, видимо, был немного пьян, потому что говорил ещё медленнее обычного. — Я говорил, что общество данного типа… то есть наше общество, на данном этапе… не располагает механизмами исправления. Что наказание у нас носит карательный характер. Что высшая мера является рудиментом. Что в обществе будущего…

— В обществе будущего, — подхватил Филатов, — преступников не будет. Будет коммунизм. Все будут хорошие. Читал, читал. «Полдень, двадцать второй век». Очень трогательно.

Руматов вздрогнул так сильно, что Анискин это заметил.

— Что?

— Книжка такая, — сказал Филатов. — Фантастика. В Томске в книжном видел. Про то, как всё будет хорошо. Не читали?

— Нет, — сказал Руматов. — Не читал.

— И не читайте. Враньё. — Филатов выпил. — А вы, унтер, что думаете? Вот вы тридцать лет ловите. Вот вы скажите: преступник — продукт среды или нет?

Анискин молчал. Он сидел на лавке, сложив руки на животе, и большие пальцы его медленно вращались. На Филатова он не смотрел. Он смотрел на Руматова — тяжело, неподвижно, как смотрел утром на остановленные ходики.

— Я так думаю, — сказал он наконец, — что человек он и есть человек. А среда и есть среда. Одно другому не мешает.

— Это не ответ, — сказал Филатов.

— Это ответ, — сказал Анискин. — Ты, Владимир, учёный, тебе ответ подавай по формуле. А по формуле, Владимир, только задачки решают. А люди — они не по формуле.

Он помолчал.

— Ты вот, Владимир, на Чёрную речку давно ходил? Там глина есть. Хорошая глина, кирпичная. Я председателю третий год говорю: давай кирпич делать, свой, не из району возить. А он не понимает. По формуле у него кирпич из району положен. Вот и вся среда.

Филатов захохотал. Руматов не засмеялся. Он сидел прямо, с белым лицом, и смотрел в стол.

Посидели ещё. Анискин выпил у Филатова два стакана чаю, от водки отказался, поговорил о погоде, о рыбе, о новом председателе. Около одиннадцати поднялся.

— Пойду, — сказал он. — Поздно.

Уже на пороге он обернулся, как оборачивался всегда.

— Ты, товарищ Руматов, клуб-то нынче запер?

Руматов поднял глаза.

— Запер, — сказал он. — В двадцать один сорок.

Анискин кивнул.

— Ну и ладно, — сказал он. — В двадцать один сорок. Ну и ладно.

И ушёл, и Руматов долго ещё смотрел на закрывшуюся дверь и чувствовал, как по спине у него ползёт холод, точно такой же, как в первый день, на пароходе, когда человек с яра посмотрел на него и ничего не сказал.

6

К полуночи небо над Кедровкой так и не потемнело до конца. В июне в Нарыме не бывает настоящей ночи: заря с запада переползает на север, тускнеет, становится зелёной, как бутылочное стекло, и, не успев погаснуть, начинает разгораться снова уже на востоке. Луны не было — она взошла поздно, за кедрачами, и пряталась там. Было светло ровным, серым, бестенным светом, в котором всё видно и ничего не разглядишь.

Анискин шёл по деревне и чувствовал себя молодым.

Так бывало с ним только ночью. Днём у него болело сердце, ныли ноги, под ложечкой сосало, как у старика, а ночью всё проходило. Ночью он шёл легко, хоть и был огромный, и видел всё, и слышал всё, и думал быстро и ясно. Где-то у протоки парни играли на гармошке — не песню, а так, перебирали лады, — и Анискин, проходя, узнал, кто играет, по тому, как спотыкается третий бас: Колька Изотов, у которого на гармошке западала кнопка.

Дом Пальцевых стоял на окраине, у самого кедрача.

Во всей Кедровке калитки закладывали на ночь щепкой или палкой, продетой в петлю, — чтобы корова не вышла и чужая собака не зашла. Замков не вешал никто. Замок на калитке в Кедровке значил одно: хозяин соседям не верит. И только у Пальцевых ворота были на кованом засове, а калитка — на висячем амбарном замке, большом, как кулак. Замок этот висел здесь с тридцатого года, с того самого года, и за сорок лет так проржавел, что стал одного цвета с досками. Ребятишки, пробегая мимо, на всякий случай не смотрели на него.

Сегодня замок висел открытый, на одной дужке.

«Эх, Митрий, — подумал Анискин. — Сорок лет запирался. А нынче отпер. Для кого отпер-то?»

Он вошёл во двор. Двор был пустой и чистый, как всегда у Пальцевых, — ни щепки, ни соломинки, поленница сложена ровно, как по линейке. Анискин прошёл к большому сараю. Двери сарая были открыты. Внутри было пусто.

Он постоял на пороге. Пахло сеном, дёгтем, мышами. На перевёрнутом корыте у стены лежала старая телогрейка, и Анискин подошёл, потрогал её рукой. Телогрейка была холодная.

Он вышел из сарая и посмотрел на дом.

В тёмном окне, за стеклом, стоял Дмитрий Пальцев. Он стоял неподвижно и смотрел на Анискина. В сером бестенном свете лицо его казалось плоским, как вырезанным из бумаги, и только глаза — большие, старые, под длинными ресницами — были тёмные.

Они смотрели друг на друга долго. Наверное, минуту. Может быть, больше.

Потом Анискин повернулся и пошёл со двора. Калитку за собой он прикрыл аккуратно, без стука, а замок трогать не стал.

На улице он остановился, поглядел в ту сторону, где за конторой, за колодцем, белело крыльцо клуба, — и пошёл туда.

7

Руматов вернулся от Филатова в начале двенадцатого. Он не стал заходить в каморку, а прошёл прямо в зал, тёмный, пустой, пахнущий вымытыми полами, и дальше, за сцену, к кладовке. Он нёс в руках свёрток: хлеб, сало, четыре варёных яйца, которые ему утром продала бабка Сычиха, и бутылку молока.

— Геннадий, — позвал он тихо у двери кладовки. — Это я. Руматов.

Дверь открылась сразу, будто Генка стоял прямо за ней и ждал. Он был в той же рубахе с закатанными рукавами, в галифе и сапогах, и в темноте его лицо казалось ещё бледнее, а глаза — ещё больше.

— Ой, спасибо вам, товарищ Руматов, — сказал он и взял свёрток. — Ой, какой вы человек. Я ведь, товарищ Руматов, вам по гроб жизни…

Он вдруг замолчал. Он стоял, держа свёрток, и слушал. Руматов тоже прислушался, но ничего не услышал: ночь, тишина, гармошка у протоки, собака где-то лает.

— Ты кому говорил? — спросил Генка.

Голос у него был другой. Не журчащий. Простой и тихий.

— Никому, — сказал Руматов.

— Врёшь, — сказал Генка. — Анискину говорил.

— Я никому…

— Ты у учителя сидел, — сказал Генка. — И он там сидел. Я в окно видел. Я с крыши видел. Ты у учителя сидел, и он сидел. Врёшь ты, клубный.

И Руматов увидел, как Генка, не выпуская свёртка из правой руки, левой медленно, плавно, без всякой спешки достаёт из кармана галифе пистолет.

Это был старый пистолет, «ТТ», тусклый, потёртый, — Руматов узнал его по учебным таблицам, которые видел в Институте. Генка держал его небрежно, некрепко, рука у него была согнута, и ствол смотрел не прямо на Руматова, а куда-то мимо, в стену. Но Руматов знал — его учили это знать, — что с полутора метров промахнуться невозможно, даже если рука согнута, даже если ствол смотрит в стену.

— Деньги давай, — сказал Генка. — Все, сколько есть. И гармонь свою давай. Гармонь триста пятьдесят стоит, мне Клавка с почты говорила. И лодку мне найди. Ты клубный, тебе дадут. Скажешь — для самодеятельности. Пароход в понедельник, а мне ждать некогда. Мне сейчас надо. Понял?

Лицо его было по-прежнему нежное, бледное, херувимское. Глаза были по-прежнему серые, большие, под длинными ресницами. Только в них теперь ничего не отражалось. Совсем ничего — как у отца.

Руматов стоял неподвижно.

Он знал, что может сделать. Его этому учили два года, в спортзале на шестом этаже Института, где стены были мягкие, а инструкторы — быстрые, как кошки. Шаг влево, перехват кисти, разворот, — секунда, может быть, полторы. Генка был сильный, огромный, но медленный. Генка ничего бы не понял. Генка лежал бы на полу с вывернутой рукой, а пистолет был бы у Руматова, и всё было бы кончено.

И всё действительно было бы кончено. Потому что завклубом Руматов Геннадий Николаевич, выпускник Кемеровского культпросветучилища, руководитель самодеятельного хорового коллектива, не умел так делать. Никто в Кедровке так не умел. Никто во всём Нарымском крае не умел так делать, а если кто и умел, то это был не завклубом. Это был бы конец легенде, конец наблюдению, конец объекту. Кондоров узнал бы об этом в тот же день.

И Руматов стоял неподвижно перед стволом, и впервые в жизни, не в учебнике, не в архиве, не в лекции, а вот так, в полутора метрах от собственного лица, видел то, о чём в Институте говорили много и умно. Ни среды, ни условий, ни социальной обусловленности, ни рудиментов. Человек, у которого внутри ничего нет. Совсем ничего. Красивый человек с лицом ангела с открытки, который задушил женщину за часы и теперь убьёт его за гармонь.

— Ну? — сказал Генка. — Чего стал?

И тут в зале заскрипели доски.

Скрипели они не так, как скрипят под осторожными шагами, а открыто, громко, нарочно — так, как они скрипели под одним-единственным человеком в Кедровке. Генка вздрогнул и повернул голову. Руматов тоже. В дверном проёме, ведущем из зала за сцену, в сером ночном свете, падавшем через высокое окно, выросла огромная тень. Тень шагнула, и в проёме встал Анискин.

Он был без оружия. Без фуражки, без платка, в той же серой рубахе, распахнутой на груди, в широких парусиновых штанах, в сандалиях на босу ногу. Руки у него висели вдоль тела. Он стоял и смотрел на Генку.

Генка развернулся. Ствол «ТТ» ушёл от Руматова и встал прямо против Анискина — в грудь, туда, где под рубахой был старый шрам.

— Не подходи, — сказал Генка. — Не подходи, дядя Анискин. Выстрелю.

— Не выстрелишь, — сказал Анискин спокойно, почти устало. — Ты, Генка, весь вечер на подушке пролежал. Клубный тебе подушку принёс, ты на ней и лежал. Сальце ел. Пароход ждал. А за Обь, к Чёрной протоке, где по грудь, — не пошёл. Испугался воды холодной. — Он помолчал. — Кто холодной воды испугался, тот и курка не спустит. Это я тебе, Генка, точно говорю. Я таких сорок лет вижу.

И он пошёл.

Он пошёл на Генку медленно, косолапо, тяжело ставя ноги в сандалиях на крашеные доски. Шёл прямо на ствол, не сводя с Генки маленьких глаз, — большой, грузный, неторопливый, тёмный в сером свете, похожий на тех деревянных идолов, каких, говорили старики, ставили когда-то остяки на высоких мысах над Обью, — с круглыми лицами, со сложенными на животе руками, глядящих на реку сотни лет подряд. Руматов смотрел на него и не мог вздохнуть. Генка смотрел на него и не мог выстрелить. Рука у Генки дрожала, ствол прыгал, на щеках и шее снова проступали неровные пятна.

Анискин подошёл вплотную. Ствол упёрся ему в живот. Анискин посмотрел вниз, на пистолет, потом вверх, на Генку, потом протянул руку и взял пистолет из Генкиных пальцев — спокойно, как берут ложку у ребёнка.

Генка сел на пол. Прямо где стоял — сел, обхватил колени руками и заплакал. Плакал он теперь без всякого журчания, тонко, по-детски, всхлипывая и икая.

Анискин сунул пистолет в карман штанов. Потом повернулся к Руматову.

Он ничего не сказал. Он только посмотрел.

8

Генку увезли в район в воскресенье на рассвете, на колхозной моторке. Везли двое — Анискин сам выбрал, кому везти: колхозный шофёр Колотовкин, который воевал в разведке, и кузнец Юсупов, который в одиночку поднимал задний мост трактора. Генка сидел между ними на средней банке, в наручниках, в своей рубахе с закатанными рукавами, и смотрел на воду. Когда моторка отваливала, он вдруг поднял голову и посмотрел на берег, на яр, на деревню. Посмотрел туда, где на окраине, у кедрача, стоял его дом. Потом опустил голову и больше не поднимал.

Народу на берегу не было. Генкин отъезд деревня проспала, а может быть, и не проспала, а сделала вид, что проспала. Только у осокоря на яру стояли двое: Анискин и Руматов.

Моторка ушла за излучину. Звук мотора стал тише, потом совсем пропал. Обь лежала гладкая, белёсая, утренняя, и над ней поднимался туман, и за туманом не было видно ни кедрачей, ни Васюганья.

— Ты деньги-то свои назад получи, — сказал Анискин, не глядя на Руматова. — У Митрия. Пятьдесят рублей. Он их не тронул. Он не дурак, Митрий. Он знает, когда брать. Скажешь — я велел.

Руматов молчал.

— Ты, товарищ Руматов, думал, ты его спас, — сказал Анискин. — А ты его не спас. Ты у него отнял.