«Не гневайся, грозный воин, а вели верное молвить:
Никто тут тебя не унизил, над тобою не надсмеялся,
Слово, данное другу друг при дворе Артура, делом
Мы подкрепили: причитался тебе удар, ты и принял,
Я отказываюсь от прав на отмщение, и освобождаю
Тебя от любых обязательств: будь лих я али ловчей,
Не сносить бы тебе головы под срезчивою секирой.
Первый раз попужал я тебя протазаном понарошку,
Но чисто мимо тебя просквозил, не чиркнул, честно:
Ты был правдив в первый день, не погрешив против
Нашего договора, отдав мне добытое дома до крохи.
Втора ударял я, мой витязь, за утро второе: вестимо,
Получил ты от женки моей поцелуи, и не припрятал,
Все вечером мне и вернул: потому я нанес без вреда
Два удара.
Там где правда, там и милость,
Голова спаслась недаром:
В третье утро искусилась,
Поделом и пострадала.
Потаенный пояс, у тебя под панцырем – мой,
Получил ты его от моей половины, на память,
Про все знаю, про поцелуи, про твой ей отпор,
Как прельщала тебя моя пригожая. Я подучил ее,
Подослал в спальню соблазнить тебя. Скажу так,
Не было и нет безгрешнее князя на белом свете,
Чем господин Гавэйн: что перед жемчугом горох,
То ж вершние витязи Земли перед тобою – ветошь.
Одна на тебе вина: велмник[158 - пояс-оберега]: не во всем был ты верен:
Но не преступные ласки, не пышный поясок поманили тебя,
Жизни своей пожалел: эту жадность тебе я прощаю.»
А Гавэйн горестно глядит, грудь туга[159 - тоска] гнетет,
Кровь клокочет, кипучая, кидается ему в лицо.
Плечи передергивает презрением, и поднять он
Не смеет глаз, наконец, скрепясь, находит слова:
«Будь прокляты трусость, подлость, посягательство,
В вас пагуба порока, вы пятнаете праведную жизнь.»
Он нашарил рукой узелок, распустил его и рванул,
И швырнул шелковый шептунок Зеленому под ноги:
«Будь неладна оборочка, опутавшая меня обманом,
Так трепетал я твоего топора, что липкая трусость
Соблазнила меня на стяжательство, я предал себя,
Великодушие и верность, все достоинства витязя,
Втоптал в грязь, гнусный грешник, хранившийся
Пуще прочего от предательства и неправды, чтоб
Им было пусто!
Я в себе не пощажу
Ни стяжателя, ни труса,
Повели: я докажу
Жизнию тщету искуса.»
Тот рассмеялся: «Так-то уж не ругай себя, рыцарь!