Когда она обмякла, Шевцов отпустил безжизненное тело и отстранился, не испытывая ничего, кроме удовлетворения от того, что всё уже позади и непоправимо. Потом пришла мысль, что удалась только первая половина дела.
«Но зато самая сложная», – хмыкнул Сергей, осматривая окрестности и одновременно проверяя правой рукой пульс на шее бывшей жены.
Жилка не билась. В косых лучах утреннего солнца, прорезающих кроны деревьев, чирикали птицы – единственные свидетели преступления.
«Нет, восстановления справедливости, какой бы ей ни суждено стать… – поправил себя и фыркнул: – Май – чудесное время для восстановления».
На распухшую до безобразия отвисшую губу Анны изо рта вылезло насекомое, волоча за собой ниточки слюны. Он щелчком смахнул его, поднялся, придал мёртвому телу сидячее положение и медленно пошёл прочь. Обнаружат её быстро – мимо лица, обратившегося в чудовищную маску, вряд ли пройдут равнодушно.
* * *
Вернувшись домой, Шевцов уже который час ждал звонка, чтобы официально узнать о несчастном случае и сделать следующий шаг. Кроме того, не исключено, что благодаря голосу со стороны он, возможно, наконец-то прочувствует, каково это – быть душегубом. Будет ли это холодная волна, от которой окаменеет сознание? Или облегчение при известии, что всё идёт по плану? А может, внутри лопнет, хе-хе, заиндевевший кокон, изливая черную слизь, а уже та разъест мозг и доведёт до отчаяния?..
Едва ли. Сергей точно знал, что всё делает правильно, а это никого ещё не заставляло совать голову в петлю. Звонок необходим лишь как звено в цепочке, без которого убийство жены не имеет смысла. Совесть, задавленная пониманием великого значения дела, его не беспокоила. Бесило ожидание.
Шевцов ухмыльнулся гипертрофированному образу кокона. М-да, не будь он дизайнером, тогда образности в жизни наверняка было бы поменьше. И мимо окна в тот раз прошел бы, не обратив внимания на тени, и… Да мало ли что и как могло пойти иначе!.. Однако все идёт так, как должно, и теперь нужно лишь дождаться звонка.
Сергей переменил позу. Кресло скрипнуло под грузным телом – неживой звук резанул слух. Он скользнул взглядом по квартире. Горела лишь настольная лампа, углы комнаты тонули в полутьме. Всё, как обычно последние несколько лет: знакомые тени, тишина и одиночество холостяцкого мирка. Вот только сейчас Шевцов ждал звонка.
Что же чувствовал, когда в руках сотрясалось, выгибаясь дугой, тело? Он ведь живой человек! Пусть тогда казался себе роботом, но теперь, вспоминая, испытывает же хоть что-нибудь или нет?
Может, проникается ужасом происшедшего? Вряд ли – кошмар был уделом жертвы. Скорее ощущает всё те же отстранённость и брезгливость, будто следит за действием на экране монитора. Возможно, его отпустит после звонка, и тогда нахлынут сожаление, осознание жути того, что натворил, отвращение к себе… Быть может… А может, и нет, ведь смерть жены – только начало, и предстоит ещё одно убийство. Ради которого всё и затевалось, ведь Жорка никогда не простит себе, что пропустил похороны матери.
* * *
…Поначалу, когда они с силуэтом пришли к такому выводу, Шевцов – ведь любил же Анну, любил! – жутко переживал, чувствовал себя предателем и последней сволочью. Однако тот убедил, что другого выхода нет. Причём убить надо так, чтобы остаться вне подозрений.
Они перебрали множество способов вплоть до кирпича, упавшего жене на голову. Её смерть должна выглядеть абсолютно случайной – тогда и возиться с расследованием не станут, и закопают быстро. Идея с осой показалась лучшей не сразу, но, оценив в интернете эффективность укусов в рот по количеству летальных исходов, если под рукой не оказывалось специальных препаратов, была принята к исполнению. Так, наверное, выразился бы какой-нибудь киллер, а Сергей просто окончательно смирился с неизбежным, вычеркнув воспоминания об Анне из памяти.
Шевцов сделал хитрую коробочку, откуда будет несложно достать насекомое в нужный момент, и принялся тренироваться. Без укусов не обошлось, и несколько дней его указательный и большой пальцы смахивали на сосиски, но цель оправдывала боль. По той же причине он не казался себе маньяком, когда превращал отцовский карабин в обрез…
* * *
Сергей снова скрипнул креслом, потянувшись за сигаретой, – на сакральный образ бешеной пифии в белом халате сейчас было наплевать. Он закурил и успел подумать, что мать умерла, не узнав о смерти сына, а значит, не хлебнув лишнего горя, как зачирикал дверной звонок. На секунду сознание затопила паника: «Нет! Какого чёрта! Они никак не могут связать меня с убийством!»
К двери Шевцов приблизился на ватных ногах, снова будто бы наблюдая за своими действиями со стороны. «Вот и всё… Значит, Жорка всё-таки смог принять меры, гадёныш мелкий!»
И всё же сейчас ему было не настолько страшно, как утром, когда в сумерках, приложив кое-какие усилия, чтобы не быть узнанным при возможном просмотре материалов натыканных повсюду камер наблюдения, шёл на вокзал, ведь задуманное удалось, невзирая ни на что. И почему его не остановили сразу? Не смогли? Вряд ли. Может, затеяли с ним свою игру?..
«Сейчас тоже всё должно…» – не успев толком додумать, Шевцов рывком открыл дверь, обнуляя страхи.
На площадке стоял щуплый сосед в тёмной футболке и разношенных синих трико. У Сергея мгновенно возникло желание его удавить, затянув резинку от штанов на шее. С трудом сдержавшись, чужим от выброса адреналина голосом он поинтересовался:
– Что надо?
– Э, привет, сосед! У тебя, случайно, лопаты не завалялось? Хотя бы сапёрной…
Сергей вытаращился на дохляка и злобно спросил:
– Тёщу убил, теперь закопать нечем?
– Да ну тебя! – Сосед с опаской улыбнулся, неуверенно давая понять, что шутку оценил, и пояснил: – Друг только что позвонил, на рыбалку зовёт, червей хочу во дворе накопать.
«Везёт же идиоту! Ему уже позвонили…»
– Нету, – фыркнул с ненавистью и захлопнул дверь.
Всё ещё злясь, Сергей побрёл на кухню, где никогда не занавешивал окно. Силуэта за стеклами не было – чтобы он появился, нужно подать знак. Стоит включить свет, и тот моментально возникнет. Отражение объясняло, что такое представление о его проекции Шевцову легче воспринимать, чтобы настроить себя на общение. Иногда то было с сигаретой, иногда без. Видать, там у него самочувствие получше, и его сердце не тревожило неадекватных врачих.
«Там». Теперь Сергей знал – где. За межоконьем. Там всё то же самое, что и здесь, только он не угодил в рабство, не стал марионеткой, не сунул доверчиво голову… А может, и сунул, но Анна не пришла на встречу, потому что никто её не убеждал. Не было никакого «фаната» посредственных стишков… Они не встретились, и Анна, наверное, осталась жить. Сидит сейчас, смотрит телевизор… с другим или с Жоркой. Несостоявшимся пасынком, который не перевернул, тьфу, не перевернет мир лет через двадцать-тридцать. У которого просто не будет тех условий, что он, Шевцов, ему создал. Да может, тот вообще умрёт в детстве!.. Ведь болел же во втором классе пневмонией целых три месяца – врачи его практически с того света вернули. Эх, как бы всё упростилось…
Какого же чёрта никто не спешит сообщить ему о смерти дорогой и любимой?! Неужели так трудно обнаружить тело в парке, где субботним вечером толкается тьма народу? Затем достать из сумочки телефон и набрать первый попавшийся в списке номер – он ей не звонил, о встрече договаривались по скайпу, – с целью опознания? Даже если какой-то мерзавец украл сотовый у мёртвой, жена всегда носила с собой удостоверение личности, а таких привычек не меняют.
Потом ниточка потянется к нему – мужу, по стечению обстоятельств живущему в другом городе. Даже если какому менту с побочными ассоциациями и покажется странным то, что оса залетела жертве в рот, Сергей всё равно останется вне подозрений. Пусть без железного алиби, но ведь и бытовой повод для убийства у него отсутствовал. Всё, всё предусмотрено! А они не звонят, уроды!..
Наверное, такое вот нетерпение и должен чувствовать тот, кто жаждет идти к цели по трупам. Возможно, именно это, а не сам факт убийства, и делает человека душегубом?..
* * *
Звонят только утром. Всю сцену Шевцов разыгрывает как по нотам. Недоумение! Недоверие! Крик души! Понимание. Погружение в горе. Неизбывная печаль при прощании…
Затем звонок пасынку. В Штатах ночь. Сонный голос. Что случилось? Мама?! Как?!! Вылетаю…
После разговоров эмоции Сергея тоже не накрывают. На них опять просто не хватает времени. Он быстро собирается и едет в столицу. И пока добирается, голова занята предстоящим делом.
* * *
Шевцов стоит недалеко от входа в аэропорт. На нём джинсы и лёгкий серый пиджак, под которым рука сжимает обрез. Он нарочито лениво водит головой по сторонам, внимательно высматривая блюстителей порядка. Они не должны, не имеют права помешать!
Вокруг суетятся люди, не ведающие, что истекают последние секунды их существования. На задворках сознания копошится мутная мыслишка, но её нельзя трогать. Почему? Потому что она хуже ментов.
Из дверей аэропорта выходит Жорка. Осунувшееся лицо, потерянный взгляд. Ему всего двадцать. Пусть таким и остаётся.
А он сам? Останется ли что-нибудь после него? Хотя бы силуэт в окне, навевающий дежавю тому, кто живёт по-настоящему? Впрочем, имеет ли это значение? Тот, за межоконьем, будет помнить действительность, где Сергей любил Анну, хоронил отца, убивал дорогих сердцу людей…
Когда этой реальности не станет, там никто не заметит случившегося. Так происходили и будут происходить апокалипсисы, предсказанные теми, кому открывалось межоконье, и незамеченные оставшимися жить. Вселенские катастрофы нестрашны, разве что кому-то приснится кошмар. Или каждый страшный сон – свидетельство конца света?..
Наверняка закольцованная реальность исчезает бесследно, в лучшем случае оставляя после себя бесплотные эманации. Зачем? Чтобы продолжилось истинное время? Может, и так, но это известно лишь господу богу и местному клону его…
Сергей рад, что не ощущает себя богом. В этом заключается его пусть бессмысленная, но свобода от всего, сущего здесь и сейчас. Да и что боги? Легенды о том, что делали с якобы непокорными Яхве, Шива и иже с ними, старательно передаются священниками не без тайного умысла, иначе им грозит безработица. На самом деле боги обречены творить миры и населять те людьми, потому что сами не властны разрушить созданное.
Смешно думать, что у них рука не поднимается. Просто они только и способны, что угрожать через своих холуев апокалипсисами, которые в конечном итоге претворяют в жизнь сами подопечные. Хотя бы по той простой причине, что подобие не означает полной аналогии. Богам, в отличие от тех, в кого вдохнули жизнь, не дано сойти с ума, истребить самоё себя, да и, в конце концов, просто удовлетворить зависть к существам, способным на это. Боги обречены создавать миры и только. Ад – наша фишка. Так что добро пожаловать.
Пропуском сюда служит проклятая петля времени, которая есть на вые у каждого. Так уж всё устроилось. И она неумолимо сжимается. Пуповиной ли при рождении, морщинками ли на шее любимой…
– Здравствуй, пап…
Голос Жорки наконец-то высвобождает всё, накопившееся с убийства Анны. Лопаются запоры, рушатся плотины, и Шевцова охватывает огромная, распирающая грудь радость. Дивный восторг заливает окружающее жемчужным светом. На пике экстаза он направляет обрез на пасынка и жмёт на спусковой крючок. Сейчас!..