– Вот откуда суеверия такие у вас, образованных женщин? – шутливо сказал радостный тесть, ждавший первого внука или внучку так же примерно, как герой, узнавший, что его представили к высшей награде Советского Союза, ожидает, когда ему на пиджак торжественно приколят Золотую Звезду. – Она в любом случае счастливой будет. Это лично я вам гарантирую.
– И я! – крикнули дуэтом муж с женой.
– Хвастуны, – весело доложила Лариса Степановна. – Любой ребёнок вырастет неправильно, если у него никудышные бабушки. Вы этого, конечно, не знаете. А вот у Златы нашей бабушки отборные, первосортные. Это я так говорю потому, что скромная. А то бы и поярче высказалась.
Родители Лёхи ехали в другой обкомовской машине вместе с братьями Андреем и Ильёй и, наверняка, диалоги вели похожие. Мама Алексея была просто потрясена тем, что Надины родители вообще ни словом ни намёком не воспротивились тому, что девочку назвали в общем-то в честь польского происхождения Людмилы Андреевны. Звали маму Лёхину раньше на самом деле иначе, но когда ещё до войны бабушкиного мужа, офицера-белополяка расстреляли советские коммунисты, дети его и жена как-то смогли прорваться через Украину, Белоруссию и убежать за Урал. В Казахстан.
Одна из трёх сестер, правда, попутно с побегом ухитрилась выскочить замуж за советского офицера и осталась жить в Киеве. А бабушка Стюра и тётя Панна приехали в Зарайск и сказали властям, что по дороге у них украли две сумки со всеми документами. Написали заявления и вскоре получили паспорта с другими именами, фамилиями, а по национальности стали украинками.
Но когда Надя с Алексеем, задолго до родов, выбирали разные предполагаемые имена для мальчика или девочки, то Людмила Сергеевна безо всякой надежды предложила мальчика назвать Станиславом, а девочку Златой. В честь её отца или бабушки. Когда Надя доложила версии эти своим, то Игнат Ефимович сказал.
– Ребёнок будет ваш. Вы его как угодно назовите. Хоть Махмудом или Джеральдиной. А вот воспитывайте порядочным, честным, умным и полезным для страны человеком. Маму, твою, Надежда, в двадцать третьем году Ларисой назвали. Так она на пять окрестных деревень одна была с таким именем. И на родителей её косились все. Какого черта, мол, выпендриваетесь, когда есть Марии, Марфы, Евдокии и всякие Агафьи с Акулинами?
Минут через двадцать машины подрулили к подъезду нового жилья молодых Маловичей. Все поднялись в квартиру, но только Лариса Степановна, Надя и Злата прошли в спальню, где уже стояла редкая по тем временам деревянная с высокими лакированными и решетчатыми спинками кроватка, которую тёща почему-то называла «манежем» Лёху пока с собой не взяли. Там в спальне вершилось таинство переодевания малышки в домашнюю одежду. В другие, то есть, пелёнки. Опытная Лариса Степановна быстро вспомнила, как и что надо делать, показала всё Наде, и так это у неё легко получилось, что девочка даже не проснулась.
– Ну, – сказала, улыбаясь, тёща, когда они с Надеждой в зал вышли, – теперь можно и отметить долгожданное событие.
Всё расселись за большим столом, которые неизвестно когда и кем был накрыт. То есть уставлен всякими салатами, сервелатом, тарелочками с остро пахнущим сыром, коньяком, вином сухим, лимонадом и сладостями.
– А как это? – тихо спросил Алексей жену. – Уезжали – стол пустой был. Да и родственники все в роддом ездили.
– Мама ключ оставила девочкам из столовой обкомовской. – Надя приложила палец к его губам. – Только ты промолчи сейчас. Я понимаю, что тебе это всё поперёк горла. Но не сейчас, ладно? День такой. Не порть.
– Новая эра началась в нашей семье! – тесть поднял рюмку с коньяком. – У нас появилась внучка. У вас дочка. У сыновей – племянница. Жизнь изменилась. И я уверен, что к лучшему для всех нас.
– Золотые слова, – подняла бокал вина мама Алексея.
– Пусть растёт счастливой и здоровой на всеобщую нашу радость! – добавила тёща.
– Ура! – кратко отметился Лёхин батя.
– Счастья молодым родителям и светлого будущего дочке, племяннице и внучке! – заключил Илья, старший брат. После чего все выпили и приступили к праздничной трапезе.
Лёха вышел на площадку покурить, достал сигарету и обратил внимание на то, что пальцы его всё ещё мелко дрожат. И слегка кружится голова.
– Волновался, блин, – закурил, облокотился о перила. – Но всё путём. Всё как надо. И теперь, действительно, начнётся новая эра.
Он ещё не догадывался, что новая эра для него уже с сегодняшнего дня изменит почти всё в его отдельной и совместной со всей роднёй жизни до полной неузнаваемости. Что-то явно протестное уже сейчас начинало обжигающе клокотать в его мозге, заплутавшем среди многих плохо объяснимых событий.
Он курил и старался думать только о приятном. О том, что замечательную дочь он имеет теперь. Есть чем гордиться. Но кроме одной доброй мысли память подняла с небольшой пока глубины и очень неприятные воспоминания. Он снова как бы увидел тот день, когда пришлось перебираться в новое жильё. Почти за месяц до рождения Златы молодые поехали в машине тестя на новое место жительства в обкомовскую слободу из шести домов составленную. Народ иронически называл это выдающееся поселение – «гетто».
Ко всеобщему изумлению родни Лёха Малович великим переселением двух народов был не шибко доволен. Перво-наперво, в квартире новой, подаренной жене отцом, не было ничего, что Лёха или Надежда сами поставили, повесили, приклеили или уложили. Когда через две недели после первого осмотра голых стен они пошли туда жить, то Лёха с собой принёс только спортивную сумку с летней одеждой, поскольку вся зимняя была на нём, портфель с книжками и отцовский баул, куда кинул гантели, шиповки и спортивные трусы с майками. Ну, костюм-олимпийку ещё в баул втиснул. Секретер любимый остался у родителей, как и всё, что в нём было. Надежда вообще не взяла ничего кроме портфеля с учебниками и тетрадями. Группа мастеровых обкомовских специалистов по оформлению кабинетов, залов, столовой, бани, магазинов и квартир, принадлежащих этой милой конторе, разукрасили Надину квартиру так, будто на днях её надо было выставить на всемирный конкурс красоты и уюта, а там непременно, если и не победить, то взять призовое место. В хате было четыре специальных гарнитура всякой мебели. На ковровом полу зала под увесистой люстрой поставили стол на извивающихся ножках. А вокруг него руки специалистов расставили сколоченную в самом современном стиле мебель. Какие-то невысокие серванты, заставленные перламутровой посудой, хрустальными графинчиками, вазами и бокалами, отраженными множественно зеркалами из глубин сервантовых, диван длинный и диван короткий, пара кресел кожаных, как и диваны, с гнутыми мягкими спинками и подлокотниками, в торцы которых фабрика чешская влепила деревянные инкрустации, изображающие кленовые листья. Огромное трюмо отражало в зеркалах своих и книжные шкафы, набитые книгами разного цвета, и картины неизвестных художников, а также сами стены, оклеенные благородными бордовыми обоями с позолоченными кольцами, внутри которых кувыркались в разные стороны такие же позолоченные контуры лепестков. А в тон обоям подыгрывали портьеры из какой-то тяжелой ткани и тюль между ними. Спальню, кухню, как и туалет с ванной Лёха в первый день долго рассматривал, трогал всякие витые ручки на шкафах, серебристые набалдашники на спинках деревянной кровати, никелированные корзиночки для мыла, зубной пасты и щеток, а также широкое зеркало в рамке, годной для картины классика живописи. Под зеркалом, начиная от душевой кабины и до стенки, к которой была приставлена низкая широкая ванна, тянулась зеркальная полка. На ней уже стояло и лежало всё, без чего в ванной тяжело, а то и невозможно. Осмотрев весь этот музейный набор, вышел Алексей в прихожую размером с зал квартиры своих родителей и долго стоял у кожаной двери, разглядывая ворсистый коричневый пол, шкафы для верхней одежды, закрытые и снабженные кнопками ящики для обуви. Нажмёшь на кнопку, крышка отщёлкивается вниз и туфли можно брать. Даже в кино он похожего не видел. Ну, подсветка стен, как у Альтовых дома, две огромных вазы напольных для цветов, которые торчали разноцветными головками в разные стороны.
– Уютненько же, да? – обняла его Надя. Большой живот не позволял ей прижать плотно Лёху к себе и тем самым выразить почти полное счастье. Потому, что полным оно будет тогда, когда в доме поселится ещё один свой человек – мальчик или девочка.
– Ну, не то слово, – сказал Лёха тускло. – А мне-то что здесь делать? Ребёнка сделал уже. В другом, правда, месте. А теперь мне по хоромам только ходить и ничего не задевать? Да? И спать на этой кровати страшновато. Она на гроб похожа. Только без крышки. Раскладушку надо взять у родителей. А трогать мне, похоже, ничего нельзя тут. Могу пятно оставить. Покарябать могу. Хотя мама твоя ещё не успела мне запретить трогать в этом музее всё подряд. Завтра, наверное запретит…Я ж теперь что-то вроде положенного по ситуации бесправного приложения к тебе, замужней женщине, к музею этому и семье вашей. Теперь надо только приодеть меня в обкомовском ларьке волшебном, чтобы ни папу твоего не срамил дешевой своей одежкой и был похож на человека из верхнего слоя, висящего над нелепым населением.
Надя обиделась, поджала губы и долго стояла у кухонного окна возле резного белого шкафа для посуды, сделанного из стекла и покрашенного белой эмалью дубового корпуса. Лёха лёг плечом на дверной косяк кухни и минут десять стоял молча. Но больше не выдержал.
– Мы бы с тобой что, сами не обставили бы хату? Ну, как сами хотим.
– А ты так бы всё смог сделать, как специалисты сделали? – оглянулась жена.
– Нет, так не смог бы. А что, надо именно так? И мебель надо именно эту, музейную? Люстру только такую обязательно? Весом в полста кило и сосульками почти до стола? На унитаз, блин, запрыгивать надо. На фига ему такой высокий кафельный постамент со ступенькой?
– Модно так, – без интонаций устало объяснила Надежда. – Тебе вроде на тренировку к трём?
Лёха потёр ладони, нежно нажал на кнопку коридорного одежного шкафа, дверца откинулась, он снял с крюка куртку, сумку с барахлом спортивным, надел на шерстяные носки кеды и вышел на площадку.
– Холодно будет в кедах, – сказала Надя. – Двадцать градусов с минусом.
– Я бегом, – Лёха выдохнул и через три ступеньки слетел к двери подъезда. Наверху щелкнул дверной замок.
И после щелчка этого никуда он не побежал. Сел на ступеньку первую и зажмурился. На тренировку не хотелось. Настроения не было. В редакцию два материала вчера отнёс. Слоняться там по коридорам? Или лучше до вечера просто в кабинете посидеть? Решил, что лучше двинуть в редакцию. К друзьям ходить с плохим настроением он не любил. В институт идти вообще смысла не было. Два зачёта сдал позавчера. Конспекты по грамматике для проверки тогда же закинул на стол Элле Георгиевне. Побежал в редакцию.
– Привет, Алексей! – встретил его в коридоре заведующий отделом культуры Валентин Павлович Соколов. – Сто лет тебя не видал. Зайди минут через пять. Я в туалет и обратно. Соколову было под шестьдесят, он был худой, серый, много курил и когда читал присланные по почте рассказы или стихи местных авторов, всегда весело матерился и обязательно добавлял: – Судя по этим текстам, скоро в Зарайске родится второй Достоевский и второй Пушкин. Лёха почитал висевшую на стене сегодняшнюю газету, где на этот раз не было его репортажа и пошел в отдел культуры. Ждать Соколова. Кроме Валентина Павловича там сидела корреспондентка Карасёва Алевтина Петровна. Толстая пятидесятилетняя тётка, в прошлом красавица, судя по жеманной манере держаться на людях. Бывшие некрасивые ведут себя в старости как и в юности – обыкновенно. Карасёва три раза попадала замуж и мужики от неё сваливали, что не могло не отразиться на нервной системе бывшей красотки. Она на сегодняшний день являла собой пример ехидной, нудной и поразительно неприятной дамы, обиженной на жизнь и не любящей всех, кто к жизни претензий не имел.
– А, Малович! – сказала она, закинув ногу на ногу, от чего юбка сократилась и показала её пышные ляжки в черных чулках. – Как папа?
– Так он за стенкой у вас, – Лёха сел ближе к окну, чтобы ноги эти жуткие не видеть. – Вы ему постучите, крикните: «Как ты там Николай?», он и ответит. Стенки-то здесь во какие. Лёха раздвинул пальцы сантиметров на пять.
– Да не про того папу я! – прищурилась Карасёва. – Я про Альтова. Он же теперь тебе тоже как отец родной, да?
– Чего вдруг? – Алексей встал, открыл форточку, закурил.
– Ты закрой, – Махнула рукой Алевтина Петровна и вытащила из под стола ногу. – Видишь, чулки тонкие. Капрон. Простыну – так меня же в обкомовскую больницу не положат. Если ты, конечно, папу второго не попросишь.
– Я его раза три видел всего, – внаглую соврал Алексей. – Он меня на дух не переносит. Просто Надька моя как-то уболтала его, чтобы разрешил нам поженится. Сказала, что беременная и позориться с ребёнком без мужа не собирается. Но видеть меня он не хочет. Я тоже, кстати. Я ж не знал сперва, когда Надежду полюбил, что у неё батя – секретарь обкома. Да и знал бы, так не понял, что это такое – обком. Кто такой – секретарь. Мне по фигу. Я не коммунист. В советском строе ничего не смыслю. Живу просто, и мне хватает. Я его не вижу, он меня. И потому всё замечательно.
– Ну, тем не менее, подарочек от него ты отхватил – нам такой и не приснится сроду! – въедливо, медленно, почти по слогам проговорила Карасёва, но ногу не спрятала. – Даже четыре подарочка сразу. Назвать?
– А чего стесняться? Вам не к лицу смущение, – разрешил Лёха, пуская кольца дыма к одинокой лампочке под потолком.
– Ну глянь сам, – Алевтина ехидно уставилась на Маловича. – Сперва он тебе
подарил счастье иметь в жёнах дочку, которая для тебя у него что хошь выпросит. Потом – бац! И ты уже одновременно студент, который может вовсе не учиться. Потом – хлоп! И ты уже у нас в штате. Я, между прочим, из районной газеты семь лет пыталась сюда перепрыгнуть. Хорошо хоть успела, не померла, не сдурела в этом треклятом Камышинске. А ты, ну, прямо случайно как раз сразу после женитьбы да в областную газету с десятью классами очень общего образования. Лихо! Хороший подарок. Барский.
А две недели назад – на! Вот тебе стоквадратная квартира в обкомовской деревне. Планировка трижды улучшенная, место тихое, соседи сплошь бояре с дворянами.
– Вот, бляха, кто вам, Карасёва, шило в задницу воткнул? – нарочно громко заржал Лёха омерзительным голосом. – Да так, что аж до сердца достаёт-колет?! Ну, мог бы я сейчас бегать и трындеть всем хвастливо, что тесть меня от любви безмерной и глубокого уважения и в газету воткнул, и свободное посещение ВУЗа организовал, и хату отстегнул – какую вам в самом сладком сне в жизни не увидеть. И жену сам мне подсунул. Нашел меня через милицию и за полгода уговорил жениться на Надьке. Поскольку нет кроме меня мужиков достойных дочери в Зарайске. Одни козлы и упыри. А Лёха Малович – аристократ в двадцать пятом поколении.
Вошел Соколов и сел за свой стол, подкуривая на ходу «Казбек»
– Чаво месим? – спросил он игриво. – Маловича клеймим?
– Так вот,– Лёха сел на край соколовского стола. – Вы тут народу редакционному сами растрезвоньте как есть на самом деле. У вас тут отдел культуры или брехни некультурной? Короче, редактор сам позвонил ректору. Альтов об этом знать не знал. Жена сказала. Ей-то как раз полезней бы было придумать, что это папа её так обо мне заботится. Чтоб я проникся.
Ректор согласился. Я к вам устроился. А ещё до свадьбы редактор позвал меня в кабинет и спросил, хочу ли я в штате репортером работать. Мне надо было послать его или согласиться? Что было бы правильней? И хату он жене подарил. Это дочь его. Захотел – подарил. Мне с ней на этой почве развестись или пока пожить? Ребенок скоро родится. А вы же корреспондентка, не хрен собачий. Вам раз плюнуть – узнать кому принадлежит квартира на улице Павлова, дом семь, квартира девять.