Леха помолчал. Выбросил сигарету из будки. И сказал без выражения только одно слово.
– Иду.
Перекинул сумку через плечо и не побежал. Пошел. Медленно и спокойно.
Домой.
А дома всё было как всегда. Много книг и тетрадей на столе жены. Чистота в квартире и сверхъестественный порядок, на который Лариса Степановна натаскала обкомовскую уборщицу. Как толковую охотничью собаку, которая откуда-то притаскивала дичь без единой дырки от дроби. Чтобы хозяин думал, что попал и гордился собой и собакой. Девушка Валя, два раза в неделю вылизывала пространство комнаты ровно так, как виделся порядок Лёхиной тёще. В прихожей было много всяких шкафчиков и ящичков. Потому кроме цветов в настенных вазонах, маленькой люстры и двух больших зеркал, стоящих на ножках – одно точно напротив другого, не видно было ничего. Всё скрылось в глубинах шкафов. И обувь, и сезонная одежда, щётки, кремы для обуви да мази всякие, отталкивающие пыль с сапожек и туфель. В прихожей можно было поставить диван, кресла и стол. Этого вполне хватило бы для того, чтобы прихожую можно было называть гостиной.
Злата бегала как могла, вразвалочку и размахивая руками для равновесия, по всем комнатам. И на ходу, не останавливаясь, оповестила сама себя, что папа пришел. Надя в это время стояла, обняв Лёху за шею. Голова её, удивительно приятно пахнущая зарубежным шампунем да иноземными духами, лежала боком на плече мужа. Дверь входную закрыть не успели, Чего, собственно, особо и не требовалось. Квартира на площадке была одна, как и у родителей. Так, что видеть два застывших возле порога силуэта никто не мог. А зря. И печальная, и одновременно одиозная была эта статуя из двух слившихся тел. Лёха молчал и аккуратно гладил жену по спине. А у неё расплылась тушь с ресниц и вместе с редкими крупными слезами впитывалась в светлую рубашку мужа. Злата подбежала и потянула маму за тонкое бирюзовое платье. Надя нацепила его, красивое и модное, специально. И макияж тоже нарисовала именно для Лёхи. И цепочку золотую сняла. Серебряную накинула.
– Леший, – сказала Надежда, не поднимая глаз. – Не было ничего. Вон шампиньоны его в холодильнике. Мёд мы без тебя не пробовали. Так и стоит в шкафчике на кухне.
– Хм, – ответил Малович Алексей как бы и невпопад. – А когда я успел тебе сказать про ручку, которую нашел под нашей с тобой кроватью? Я ни словом вроде и не обмолвился. А мед привез и грибы – «ОН». У которого дьяволы ручку вышибли, как карманники? Но про НЕГО я тоже не говорил. ОН – это кто? Кто, блин, так заботится о моей семье? Анонимно, блин. Да ещё ручку роняет не на кухне, куда ставит мёд, а прямо в спальне под кровать.
– Володя мне звонил после того как ты его… Ну, в общем сказал, что ты ему больше не друг. Коли даже разбираться не стал.
– А тебе? – Алексей за плечи нежно отодвинул Надежду так, чтобы увидеть глаза.– Тебе он кто теперь? Мне не друг, а тебе… товарищ бывший настоящего мужа?
– Не знаю что говорить, Алексей,– серьёзно сказала Надя. Слёзы высохли и потёкшая тушь делала красивую внешность её печальной как лицо Пьеро из «Золотого ключика», которому Карабас-Барабас навсегда нарисовал след слёз на тряпичной физиономии. – Но ничего между нами не было. И не могло быть.
– Не может быть только того, чего быть не может, – тихо сказал Лёха. – Но, к сожалению или радости – всё абсолютно может быть. Кроме чуда. Давай будем считать чудом, что между вами ничего не могло быть. И не было. А ручку нашла на кухне и бросила под кровать Злата. Играла с ней и обронила на бегу. Пойдёт версия?
– Давай жить, как жили до армии твоей, – жена снова прислонилась к нему и сложила руки на его груди. – Я люблю тебя. А ты?
– И я люблю, – сказал Лёха. Не соврал. Он её любил действительно. Не так, как три года назад – страстно и фанатично. Но любил. Точно. Он ничего не путал. Любовь как бы переоделась, поменяла причёску и прошлое мощное магнитное притяжение, но осталась любовью. Он взял Надю за руку, захлопнул дверь и повел её к дивану. Сели. Прибежала Злата из спальни и принесла маме куклу, а папе картонный домик, внутри которого и мебель была, и даже ковры.
– Она хочет там жить, – сказала дочь. – Посадите её в домик.
– Посадим обязательно. Вечером. Ты подожди. – Лёха поднял дочь и поцеловал в щечку. – Вот поговорим с мамой и с тобой поиграем. Хорошо?
– Халасё, – радостно ответила дочь, забрала игрушки и убежала.
– Жить так, как до армии не получится, – Лёха просто еле выдавил из себя начало фразы. – Я больше не буду исполнять команды твоей мамы, поскольку видел в армии настоящих командиров. Мама твоя до них крупно не дотягивает. Ну, а кроме того, ты живёшь без оглядки на то – нравится ли мне твоя всепоглощающая страсть к языку и учёности. Именно всепоглощающая. Ты меня просто не видишь в доме. Тебе некогда. Надо всегда читать и беспрерывно писать. А я подотчетное лицо. Я обязан жить под контролем твоей мамы. Ты сама ни разу не спросила, что я вообще делаю. Жизнь идет. Но моя чешет как бы мимо тебя. Где я работаю?
– В редакции, – Надя улыбнулась. – Ты чего, Леший?
– А кем я там работаю? Вот ты – преподаватель в институте. А я кто в редакции?
– А кто? – удивилась Надя.– У вас же все корреспонденты и главный редактор.
– Уф – ф! – выдохнул Лёха. – А в спорте у меня какое звание? А на чём я играю в ансамбле ВИА «Нота-бене»? А выставок картин моих сколько было за три года? А сколько я написал рассказов и песен? Песни слушала мои? Рассказы читала? Они опубликованы. Газета всегда дома есть. О чем, кстати, я пишу в газету? А кто друзья мои кроме несущего нам в дом мёд и радость Вовы Кирсанова? Жердя помнишь, Носа…? Это мои с пелёнок друзья. Не товарищи. Братья кровные. А в институте я что сдал наперёд ещё за два месяца перед годом армейским? На каком курсе я, Надюша? Ты же работаешь там.
Надежда молчала. И голову положила снова на плечо Алексея. Но молчала недолго.
– Я исправлюсь. Обещаю. Будем жить полно. Каждый своей жизнью. Так жить просто необходимо для развития личности. Но я всё буду знать о тебе. А ты обо мне. Идёт?
– Давай попробуем, – Алексей кивнул головой. – Мысль красивая сама-то. Чего б и не попробовать?
А день тихо перекашивался в вечер. Тёща приходила, забрала Злату.
– Я её сегодня купать буду, – сказала Лариса Степановна, хитро окинув Лёху взглядом своих чёрных глаз, подведенных чёрной тушью, что проваливало глазницы и делало из лица тёши некрасивую рожу Бабы-Яги. – Нагулялся, Алексей? Заразу не приволок Надежде?
– Ну, мама! – вскрикнула Надя. – Ну, ничего поумнее сказать не имеешь? Так идите тогда. Мы тут разговариваем о жизни. Не киношку пересказываем.
– Ладно, мы пошли. Завтра с девяти – на дачу. Иван Максимович твоих родителей отвезет, Алексей, потом нас, потом Илью с Андреем и женами. А Эйдельманы на своей машине приедут.
– А чего приспичило тебе её купать перед дачей? – Надя засмеялась. – Придумала бы чего-нибудь пологичнее.
– Ну вас. Ладно, пошли мы, – Лариса Степановна взяла внучку на руки, помахала родителям её маленькой ручкой и ушла.
После разговора, который обе стороны приняли и посчитали законченным, пошли Надя с Лёхой на кухню и поужинали тем, кому что бог послал. Надежде подкинул он домашнюю колбаску, карбонат, бутерброд с красной икрой и цейлонский чай с овсяным печеньем.
– Ешь, Леший, – произнесла она пустое и бессмысленное предложение.
Лёха чай выпил, печенье достал из шкафа производства зарайской кондитерской фабрики и съел две магазинных булочки. Залив их сверху бутылкой «катыка».
Потом, не выходя из кухни, болтали они о всяком – разном, совершенно для читателя незначительном и не интересном. А тут подкрался и вечер поздний.
– На дачу завтра рано, – сказала Надя.
– Ну, да. Не рано. Сначала моих отвезут. Часов в десять и мы поедем. Но спать пора, уснул бычок. Лег в коробку на бочок.
– Только слон не хочет спать? – продолжила игру Надежда.
– Спать – нет, не хочет. Он хочет в душ и в кровать супружескую.
Лёха поднялся и минут за десять навел на теле санитарно-гигиенический порядок.
– Кто за мной занимал? Заходите! – крикнул он сквозь улыбку и залег в постель, сбросив с бёдер полотенце и не укрываясь одеялом. Минут через пятнадцать, делая вид, что ей холодно, прибежала Надежда в такой же набедренной повязке из полотенца. Она сбросила его под ноги и закатилась Лёхе под бок, источая неизвестный индийский аромат какого-то терпкого и одновременно сладкого масла.
И пропала ночь как время, предусмотренное для сна. И прошла она в неосознанных, но вполне осуществимых, хоть и незаметных попытках разрушить прекрасную кровать родом из дружественной Румынии. Пролетела она необычайно быстро, хотя обоим хотелось, чтобы длилась она дольше или не кончалась вообще. Перевозбужденное дыхание, стоны, рождённые острыми и несравнимыми ни с чем приступами радости плоти, стук боковины кровати о стену и громкие частые вскрики со словами «люблю тебя» и «господи, как хорошо!» вполне могли бы разбудить соседей за стеной. А может и разбудили. Но за стеной жили интеллигентные люди из обкома и не посмели нарушить стуком по батарее или в стенку этот долгоиграющий приступ счастливого обладания друг другом, который длился с короткими передыхами до шести утра.
Уже рассвело. Лёха поцеловал мокрую от пота грудь жены, накрутил вокруг бедер полотенце, взял со стола сигареты, спички и ушел курить на балкон.
Он сидел, обессилев как после последнего в десятиборье забега на полтора километра, смотрел на раскрашивающий горизонт абстрактными розовыми волнами рассвет. И ни о чем не думал. Потому, что устал и как раз сейчас никакие мысли не требовались. Да и быть их не могло. Поскольку все они до последней растаяли и растворились в необычайно ярких и светлых чувствах. Которых было в Алексее так много – хоть прохожим раздавай. Но не было ещё никаких прохожих. Только рассвет, пьянящие чувства и двое любящих – Надя и Лёха. Законные муж и жена.
– Завтракать я не могу, – вышла на балкон улыбающаяся Надежда в голубом шелковом халате, украшенном спереди и со спины такими же вышитыми дракончиками как на халате розовом.
– Икра красная протухла? – засмеялся Лёха. Хорошо ему было. Приятно от того, что жизнь воссоединила их с женой. Хоть и таким примитивным способом.– Так ты чёрную возьми. Или сыр «рокфор» со сметаной.
– Вот ты, Леший, язва! – восхитилась Надежда. – Я физически не могу завтракать. У меня нет сил жевать. Из-за тебя, кстати, испорченного армией.
– На воинской службе нам в чай бром лили, чтобы мы сначала думали о Родине, а потом о себе. И уж совсем чтобы не думали о женщинах.
– А о женах? – засмеялась Надя. – Так ведь жену и забыть недолго.
– Не, – Лёха поднялся, потуже полотенце завязал на бёдрах. – Жену ты не забудешь. Она-то в голове у тебя, и в сердце. Но в самоволку бегать и снимать на улицах тёлок у тебя мечту бром гасит. В самоход солдат пойдет, но максимум, что ему очень захочется – это завалить стакан-другой водочки. А потом сходить в картинную галерею. Я, кстати тоже есть не хочу. Организм насытился удовольствием так, что больше никакого удовольствия ему пока не надо. Даже от еды.