– Лягушонка-королевича?
– Да! – Маша входит «во дворец», поднимает «королевича», держит в ладошках.
И… их (лягушат) становится всё больше и больше, они даже «падают» с потолка…
– Мы разбогателись! – кричит Маша. – У нас много лягушонков! В отеле Маша становится мамой. Моей.
– Ты мой золотой ребёнок, – Маша чистит меня своей зубной щёткой. – Я покрываю тебя золотым кремом. А я твоя золотая мама, – себя Маша тоже щёткой почистила.
Пока я душ принимала, Маша перевоплотилась в принцессу – с короной, с колечком, волшебной палочкой. Осмотрела себя в зеркале, сказала:
– Вот теперь я красавица.
Мы спустились в ресторан ужинать. Я взяла нам с Машей жареную форель. Не успела оглянуться, в моей тарелке нет хвоста.
– Ой, Маша, а хвост где?
Маша на ротик показывает: съела и не знает, хорошо это или плохо?
Мне смешно. Оказывается, не только я, но и Маша тоже всё в рыбке подъедает, плавники, хвост, глаза… Зубки форельи разглядывала, тоже съесть хотела, но… ха-ха!
Потом она совершила ежевечерний обход. Всем доброго вечера пожелала, побеседовала с каждым величественно.
Она у нас в отеле единственный ребёнок, и все, немцы и турки, её обществом наслаждаются. Одной бабушке Маша подарила корону. Бабушка до слёз растрогалась. Но брать не хотела.
– Das ist Geschenk, – сказала Маша. – Darf man nicht nein sagen[23 - Это подарок. Нельзя нет говорить.].
Бабушка потом хотела тайком вернуть мне корону, я засмеялась: подарки назад не берём.
Маша приплясывает от радости, что мы поедем в древнегреческий город на скалах, где живут черепахи.
Мы туда насилу въехали, такой серпантин… припарковались, и Маша, раскинув ручки, закружилась:
– Ура, ура, я научусь лазать по скалам!
Мы влезли. По всем правилам лазательного искусства. Обошли руины, черепах не нашли. Маша меня успокоила:
– Ничего, Нануся, черепах я видела в зоопарке. А где храм?
Вон он! Но там ни одной колонны. Только остов храма. Устроили на нём пикник. Маша поедала йогурты, любовалась ромашками, ковыль её «щекотил». Нашли крокусы, фиалки и гвоздики.
В декабре! Спустились, ставя ножки не параллельно, а перпендикулярно тропинке.
По дороге домой Маша, пока не заснула, разглядывала книжку про Анатолию, нашла скульптуру Николауса и долго о чём-то думала.
– Не понимаю, – сказала. – Детей много. Как же Николаус ко всем приходит?
– Да, как?
– Ты не знаешь?
– Не знаю.
– И не представляешь?
– Нет. А ты?
– Гномы что ли ему помогают?
– Вполне может быть.
Маша поразмышляла.
– Николаусы ходят не только к детям, – сообщила. – Гномы им не помогают.
– А я думала, помогают, он – один, а гномов – много.
– Не помогают, их, Николаусов, много, они на цыпочках ходят.
Мы сдали машину, сели в тенёчке чаю попить. Маша разговорились с турчанкой-бабушкой. Бабуля, как и многие здесь, говорила по-немецки. Предложила Маше:
– Bleib hier mit mir. Oma und Opa kommen wieder in Fr?hling[24 - Оставайся здесь со мной. Бабушка и дедушка приедут снова весной.].
Маша перевела глаза на меня:
– Она шутит.
Я кивнула, и Маша меня обняла, расцеловала разноцветными поцелуями:
– Это голубой, как небо! Это розовый, как заря! Это синий, как море! Это зелёный, как травушка-муравушка! – И всё говорила, как сильно она меня любит. До радуги!
– И я тебя, детонька, сильно-сильно люблю, до неба.
– До солнышка!
– До солнышка и до самых звёздочек.
– А я тебя до луны!
После ужина мы свалились без задних ног.
Вторую ночь Маша к нам забирается. Прошлой ночью я проснулась, понять не могу, где я, тут вроде Кришан, а тут? Проснулась окончательно – это тут Маша лежит. Я её погладила, подождала, когда она заснёт, перенесла в её кроватку.
А сегодня хотела перенести, она же заснула, так нет, мгновенно проснулась, издала протестующий звук, соскочила со своей кроватки и нырнула к нам.
– Маш, – говорю ей утром, – нам тесно втроём.
– Я не буду мешать, обещаю, буду спать с краюшку, потому что с вами так хорошо, тепло, тёплым боком.