Будденброки. Упадок одной семьи

Глава четвёртая

Консул Будденброк говаривал супруге: – Допусти я хоть на миг, что у Тони имеется некое сокровенное, деликатное препятствие, по которому она не может решиться на этот союз! Но ведь она сущий ребёнок, Бетси, ребёнок; она обожает светские забавы, блистает на балах, благосклонно принимает ухаживания молодых людей – и даже не без удовольствия, ведь сознаёт свою прелесть и достоинство рода… Быть может, втайне и неосознанно она и впрямь пребывает в «поиске», но я-то знаю её нрав: сердце её, как принято выражаться, ещё и не пробуждалось… Спроси её – она лишь станет качать головой, погрузится в раздумья… но имени не назовет… Она – дитя, воробушек, резвунья… Стоит ей вымолвить «да» – и она обретёт своё место; устроится со всем изяществом, как ей и подобает, и не пройдёт и недели, как она возлюбит супруга… Он не Адонис – о нет, Господи, он вовсе не красавец… но всё же в высшей степени представителен, и, в конечном счёте, нельзя требовать от овцы пяти ног, если позволишь мне это купеческое мнение! А если она станет дожидаться того, кто сочетал бы в себе и красоту, и завидную партию, – что ж, да поможет ей Бог! Тони Будденброк и тогда не осталась бы без жениха. Но с иной стороны… это риск; и, рассуждая по-купечески, в море-то выходят ежедневно, да не каждый день – уловный!..

Вчера поутру, в долгой беседе с Грюнлихом, который сватается с намерениями самыми настойчивыми и серьёзными, я глядел его книги… он представил мне свои гроссбухи… Книги, Бетси, хоть в рамку бери да на стену вешай! Я выразил ему полнейшее своё удовлетворение. Для столь молодого дела обстоятельства его весьма и весьма недурны. Состояние его – около ста двадцати тысяч талеров; очевидно, что это лишь прочное основание, и годовой доход его весьма внушителен… И отзывы Дюшанов, которых я пристрастно расспросил, также не предвещают ничего дурного: подробности его дел им не вполне известны, однако живёт он gentlemanlike, вхож в лучшее общество, а предприятие его, сказывают, бесспорно процветает и широко разветвлено… Да и то, что я разузнал у иных гамбургских негоциантов – к примеру, у банкира Кессельмейера, – меня вполне удовлетворило.

Короче говоря, как тебе известно, Бетси, я не могу не желать этого брака самым настоятельным образом, ибо Семье и Фирме он пойдёт единственно на пользу! Мне, разумеется, прискорбно, что дитя оказалось в столь стеснённых обстоятельствах: её обложили со всех сторон, она ходит точно пришибленная и едва ли проронит слово; но я решительно не в силах просто отослать Грюнлиха с отказом… потому что – и я не устану повторять это, Бетси – последние годы, честное слово, не принесли нам особой радости. Не то чтобы нас оставило благословение – избави Боже, нет; верный труд вознаграждается по справедливости. Дела движутся спокойно… ах, прискорбно спокойно; и то лишь оттого, что я действую с величайшей осмотрительностью. Мы не шагнули вперёд, не совершили истинного взлёта с тех пор, как отца призвали в обители вечные. Нынешние времена, по чести говоря, не слишком благоприятствуют коммерции… Словом, радости мало. Наша дочь – невеста на выданье и в состоянии составить партию, коя всякому вмиг представится выгодной и почтенной, – так пусть она её и составит! Медлить неразумно, крайне неразумно, Бетси! Переговори с ней ещё раз; я сегодня днём уже, сколь было в моих силах, взывал к её рассудку…

Да, консул был прав: Тони оказалась точно в осаде. Она более не твердила «нет», но и «да» не могла выговорить – помоги ей Бог! Она и сама толком не постигала, отчего не в силах принудить себя к согласию.

Меж тем то отец отводил её в сторону для серьёзных бесед, то мать усаживала подле себя, требуя окончательного слова… Дядю Готхольда и его домочадцев в эти дела не посвящали: они неизменно питали к дому на Менгштрассе некую насмешливую неприязнь. Но даже Сеземи Вайхбродт прознала о том и – со своим безупречным выговором – советовала «разумие»; даже мамзель Юнгман внушала: «Тонихен, деточка, чего же страшиться – останешься в первых кругах…»; и Тони не могла и шагу ступить в шёлковый салон за городскими воротами, чтобы не услышать от старой мадам Крёгер: «A propos, до меня дошли слухи об одной истории; надеюсь, ты возьмёшься за ум, малышка…»

Однажды в воскресенье, когда она была с родителями, братьями и сестрою в Марийской церкви, пастор Кёллинг громогласно вещал на текст, гласящий, что жена обязана оставить отца и матерь свою и последовать за мужем, – и внезапно речь его стала резкой, едва ли не яростной. Тони в ужасе вперила в него взор: неужто он смотрит прямо на неё?.. Нет, благодарение небу: свою крупную голову он держал отвёрнутой в иную сторону, проповедуя всему благочестивому собранию; и всё же было слишком очевидно, что это – новый удар, нацеленный в неё, и что каждое слово адресовано ей лично.

Юная, едва вышедшая из детских лет женщина, провозглашал он, лишённая собственной воли и разумения и притом дерзающая противиться любящим советам родителей, – виновна пред небом; Господь, вещал он, извергнет её из уст Своих… И при этих словах – одной из излюбленных им библейских суровостей, которые он изрыгал с видимым упоением, – Тони всё же настиг пронзительный взгляд его очей, подкреплённый грозным движением руки… Она узрела, как отец подле неё слегка приподнял ладонь, словно желая унять его: «Ну, довольно! К чему такая резкость…» Но сомнений не оставалось: пастора Кёллинга призвали к этому делу – с соизволения ли отца или матери. Вся пунцовая, ссутулившись, сидела она на своём месте с чувством, будто на неё воззрился весь мир; и на следующее воскресенье она самым решительным образом наотрез отказалась идти к обедне.

Она пребывала в молчании, почти не смеялась, совершенно утратила аппетит и порой вздыхала столь отчаянно, точно в ней шла незримая борьба, после чего кидала на близких жалобные взгляды… Нельзя было не проникнуться к ней состраданием. Она и впрямь поблекла и похудела. Наконец консул произнёс: – Так долее продолжаться не может, Бетси; мы не вправе терзать ребёнка. Ей надлежит хоть ненадолго уехать, успокоиться, прийти в себя и всё взвесить; помяни моё слово – тогда она возьмётся за ум. Я не властен отлучиться, а вакации уже на исходе… но нет нужды уезжать всем вместе. Вчера в городе случайно был старый Шварцкопф из Травемюнде, Дидерих Шварцкопф, командор лоцманов. Я обронил пару слов, и он с великой охотой согласился на время принять девчонку у себя… Я назначу ему толику вознаграждения… Там она обретёт уютный приют, сможет купаться, дышать морским воздухом и приведёт мысли в порядок. Том проводит её – и дело с концом. Лучше свершить это завтра же, не медля…

Тони с восторгом подхватила эту мысль. Она почти не видела господина Грюнлиха, но знала, что он в городе: ведёт словопрения с родителями и ждёт… Господи, ведь он мог в любой миг вновь возникнуть пред нею – кричать и молить! В Травемюнде, да ещё под чужим кровом, ей будет куда надёжнее… И вот она со всей поспешностью и радостью собрала чемодан, а после – в один из последних июльских дней – взошла вместе с Томом в величественную карету Крёгеров, в наилучшем расположении духа простилась со всеми и, облегчённо вздохнув, выехала за городские ворота.

Глава пятая

В Травемюнде едут всё время прямо: на пароме через воду – и снова прямо; эта дорога была им обоим хорошо знакома.

Серая полоса шоссе быстро скользила под глухо и мерно отбивающими такт копытами мощных мекленбургских гнедых Лебрехта Крёгера. Солнце палило вовсю, а пыль застилала и без того однообразный вид. В этот день пообедали необычно рано, в час; ровно в два брат с сестрой выехали – значит, вскоре после четырёх будут на месте: если наемный экипаж тратит на путь три часа, то у крёгеровского Йохена хватало самолюбия, чтобы преодолеть его за два.

Тони дремотно кивала, в полусне поводя головой под большой плоской соломенной шляпой и раскрытым зонтиком с кремовыми кружевами. Зонтик был дымчато-серого цвета, как и её простое, изящно скроенное платье; она прислонила его к задним складным козлам. Ноги в туфлях с перекрещенными ремешками и белых чулках она грациозно положила одна на другую. Тони сидела удобно, элегантно откинувшись, словно вся эта экипажная роскошь специально была создана для неё.

Том, которому уже исполнилось двадцать, был аккуратно одет в синевато-серое сукно. Он сдвинул соломенную шляпу на затылок и курил русские папиросы. Ростом он не удался, зато усы его – темнее волос и ресниц – начинали густо и крепко расти. По привычке слегка приподняв одну бровь, он глядел то в пыльные клубы за окном, то на проносившиеся мимо придорожные деревья.

Тони сказала: – Никогда я ещё не была так рада поездке в Травемюнде. Во-первых, по разным причинам, Том, и тебе не стоит насмехаться: ах, если бы я могла оставить одну пару золотисто-желтых бакенбард ещё на несколько миль позади! А во-вторых, это будет совсем другой Травемюнде – там, на Вордеррайе, у Шварцкопфов. Я вовсе не собираюсь общаться с курортным обществом, оно мне до тошноты знакомо. И настроения у меня нет. К тому же этому человеку там, на виду у всех, всё позволено: он ничуть не стесняется, вот увидишь – однажды появится рядом со мной и будет улыбаться как ни в чем не бывало.

Том выбросил папиросу и достал следующую из плоской коробки, в крышку которой была искусно инкрустирована тройка, преследуемая волками, – подарок консулу от какого-то русского клиента. Папиросы – эти маленькие, крепкие штучки с желтым мундштуком – были страстью Тома. Он курил их без счета и имел привычку втягивать дым глубоко в легкие, так что, когда он начинал говорить, тот медленно выходил изо рта.

– Да, – сказал он, – что касается этого, то в курзале сейчас полно гамбуржцев. Консул Фриче, который всё это купил, сам ведь гамбуржец. Говорят, дела у него сейчас идут блестяще, так папа сказал. Впрочем, ты, конечно, многое теряешь, если совсем не участвуешь. Петер Дёльман, разумеется, тоже там; в это время года он в городе не показывается: его торговля, верно, и без него идет полным ходом. Ну… И дядюшка Юстус наверняка по воскресеньям наведывается туда на часок – навестить рулетку. Кажется, там и Мёллендорфы, и Кистенмакеры в полном составе… и Хагеншрёмы.

– Ну еще бы! – воскликнула Тони. – Разумеется! Куда же без Сары Землингер… – Она, вообще-то, Лаура, детка; нужно быть справедливой. – И Юльхен, конечно. Говорят, Юльхен должна этим летом обручиться с Августом Мёллендорфом. И обручится! Тогда уж они окончательно войдут в круг. Знаешь, Том, это возмутительно! Эта пришлая семейка…

– Ну-ну, – примирительно сказал Том. – Штрунк и Хагеншрём, надо признать, выдвинулись в делах – а это главное.

– Еще бы! И всем известно, как они это делают – локтями, понимаешь… без всякой деликатности и благородства. Дедушка говорил о Хинрихе Хагеншрёме: «У того и бык телится», – таковы были его слова.

– Да, это теперь неважно. Прибыль в наше время пишется с большой буквы. А что касается этой помолвки – это вполне корректная сделка: Юльхен станет госпожой Мёллендорф, а Август получит теплое местечко.

– Ах, ты просто хочешь меня разозлить, Том, вот и всё. Я презираю этих людей.

Том рассмеялся.

– Боже мой, придется с ними как-то уживаться. Как папа недавно сказал: «Это те, кто идет в гору». Тогда как Мёллендорфы, к примеру… И, в конце концов, нельзя отказать Хагеншрёмам в деловой хватке: Герман уже очень полезен в конторе, а Мориц, несмотря на слабое здоровье, блестяще окончил школу. Говорят, он очень смышленый и изучает право.

– Прекрасно… но мне, по крайней мере, приятно, Том, что есть еще семьи, которым перед ними не приходится гнуться, и что мы, Будденброки, всё-таки…

– Слушай, – перебил Том, – давай только не будем хвастаться. У каждой семьи есть свои больные места, – добавил он тише, бросив взгляд на широкую спину кучера Йохена. – Как идут дела у дядюшки Юстуса, одному Богу известно. Папа всегда качает головой, когда о нем говорит; а дедушке Крёгеру, кажется, пару раз приходилось выручать его крупными суммами. И с кузенами тоже не всё гладно. Юрген всё никак не сдаст выпускной экзамен. А Якобом в Гамбурге совсем недовольны. Он никогда не укладывается в деньги, хотя его вполне прилично содержат; а в чем ему отказывает дядюшка Юстус, то высылает тетушка Розалия. Нет, я считаю: не стоит бросать камни. А если уж ты хочешь перевесить Хагеншрёмов на весах – так тебе и надо выходить за Грюнлиха!

– Мы в этот экипаж сели, чтобы об этом говорить? Да! Может быть, мне и следует! Но я не хочу сейчас об этом думать. Я хочу просто забыть. Мы едем к Шварцкопфам. Я их никогда не видела. Они, наверное, милые люди?

– О, Дидерих Шварцкопф – вполне приличный старый малый. То есть так он говорит не всегда, а только когда выпьет больше пяти стаканов грога. Однажды, когда он был у нас в конторе, мы вместе зашли в Шкиперское общество. Он пил как в прорву. Его отец родился на норвежском судне и потом ходил капитаном на этой линии. Дидерих получил хорошее образование; командование лоцманами – должность ответственная и довольно прилично оплачиваемая. Он старый морской волк, но с дамами всегда галантен. Вот увидишь, он начнет за тобой ухаживать.

– Посмотрим! – сказала Тони. – А жена?

– Его жену я сам не знаю. Должно быть, уютная женщина. К тому же есть сын – при мне он еще в школе учился, а теперь, наверное, студент. Смотри-ка, вот и море! Еще четверть часа.

По аллее молодых буков они некоторое время ехали совсем близко от моря: оно лежало на солнце, голубое и спокойное. Показался круглый желтый маяк; какое-то время они обозревали бухту и мол, красные крыши городка и маленькую гавань с лодками. Потом проехали мимо первых домов, миновали церковь и покатили вдоль Вордеррайе, тянувшейся вдоль реки, к милому небольшому дому, веранда которого была густо увита виноградной листвой.

Перед дверью стоял лоц-командир Шварцкопф и, когда коляска приблизилась, снял шкиперскую фуражку. Это был приземистый, широкоплечий мужчина с красным лицом, водянисто-голубыми глазами и седой, колючей бородой, шедшей веером от уха до уха. Опущенные уголки рта – в нем торчала деревянная трубка, – а также выбритая верхняя губа, жесткая и выпуклая, придавали ему выражение важности и добропорядочности. Из-под распахнутого, отделанного золотым галуном сюртука виднелся белый пикейный жилет. Расставив ноги и чуть выпятив живот, он стоял как настоящий хозяин пристани.

– Большая честь для меня, мадемуазель, истинная честь, что вы поживете у нас какое-то время, – сказал он и бережно помог Тони сойти с подножки. – Мое почтение, господин Будденброк! Как здоровье господина папаши? А госпожи консульши? Для меня это истинное удовольствие! Ну, проходите, господа! Жена, кажется, приготовила что-то вроде небольшого перекуса. – И уже кучеру, который внес чемодан в дом: – Поезжайте-ка к трактирщику Педерсену: там лошади будут в порядке. Вы ведь ночуете у нас, господин Будденброк? Само собой! Лошадям надо отдохнуть, да и вы до темноты в город всё равно не успеете.

– Знаете, – сказала Тони четверть часа спустя, когда они сидели на веранде за кофейным столом, – здесь ничуть не хуже, чем в курхаусе. Какой великолепный воздух! Водорослями пахнет даже отсюда. Я ужасно рада снова быть в Травемюнде!

Сквозь увитые растениями столбы веранды была видна широкая, блестевшая на солнце река с барками и пристанями – а на той стороне паромный дом на «Привале», выступающем мекленбургском полуострове. Широкие чашки с голубым ободком казались непривычно грубыми рядом с изящным старым фарфором на Менгштрассе; но стол, на котором перед Тони стоял букет полевых цветов, выглядел приветливо, а дорога разбудила аппетит.

– Да, мадемуазель увидит, как она тут поправится, – сказала хозяйка. – Вид у вас, если можно так выразиться, немножко изнуренный; это всё городской воздух да бесконечные празднества.

Фрау Шварцкопф, дочь пастора из Шлутупа, выглядела лет на пятьдесят; она была на голову ниже Тони и довольно щуплая. Её всё еще черные, гладко уложенные волосы были убраны в сетку с крупными ячейками. Она носила темно-коричневое платье с маленьким белым вязаным воротничком и такими же манжетами. Она была аккуратна, мягка, приветлива и усердно угощала хлебом с коринкой собственного изготовления. Хлеб, окруженный сливками, сахаром, маслом и ломтиками сотового меда, лежал в хлебной корзинке, похожей на лодочку. Корзинку украшала кайма из бисерной вышивки – работа маленькой Меты, восьмилетней воспитанной девочки, сидевшей рядом с матерью в шотландском платьице и с льняной, торчащей косичкой.

Фрау Шварцкопф извинялась за комнату, предназначенную для Тони, где та уже успела слегка привести себя в порядок: всё так просто…

– Да что вы, это прелесть! – воскликнула Тони. – Вид на море – вот главное.

И при этом она макнула в кофе уже четвертый ломтик хлеба с коринкой. Том тем временем беседовал со стариком о «Вулленвевере», который сейчас ремонтировали в городе.

Вдруг на веранду вошел молодой человек лет двадцати с книгой в руках. Он снял серую фетровую шляпу и, краснея, неловко поклонился.

– Ну, сынок, – сказал лоц-командир, – поздно идешь. И представил: «Это мой сын Мортен. Учится на врача, каникулы проводит у нас».

– Очень приятно, – сказала Тони, как её учили. Том поднялся и пожал молодому человеку руку. Тот поклонился еще раз, положил книгу и, снова покраснев, сел за стол. Он был среднего роста, довольно узкий в плечах и необычайно белокурый. Начинающиеся усики, столь же бесцветные, как коротко стриженные волосы на удлиненной голове, едва виднелись; этому соответствовал и чрезвычайно светлый цвет лица – кожа, напоминающая пористый фарфор, которая при малейшем поводе заливалась ярким румянцем. Глаза у него были чуть более темно-голубые, чем у отца, с тем же не очень живым, добродушно-испытующим выражением; черты лица ровные, довольно приятные. Когда он начал есть, показались безупречные, тесно стоящие зубы, блестевшие как отполированная слоновая кость. Одет он был в серую застегнутую куртку с клапанами на карманах и резинкой на спине.

– Да, прошу прощения, я опоздал, – сказал он. Речь его была чуть тяжеловатой и скрипучей. – Я зачитался на берегу и не посмотрел на часы. После этого он молча жевал, лишь изредка исподлобья бросая испытующие взгляды на Тома и Тони. Позже, когда хозяйка снова заставила Тони взять добавку, он заметил: – На этот сотовый мед вы можете положиться, фройляйн Будденброк. Это чистый природный продукт, тут уж знаешь, что глотаешь. Вы должны как следует есть, понимаете? Этот воздух здесь истощает, ускоряет обмен веществ. Если вы будете мало есть – вы похудеете.

У него была наивная и симпатичная манера наклоняться при разговоре и иногда смотреть при этом совсем на другого человека, а не на того, к кому он обращался. Мать слушала его с нежностью и потом искала на лице Тони отклик на его слова.

Старик Шварцкопф сказал: – Ну, не важничай, господин доктор, со своим обменом веществ. Нам это ни к чему.

Молодой человек рассмеялся и, снова покраснев, уставился в тарелку Тони. Когда еда закончилась, Дидерих Шварцкопф – в сюртуке, широко распахнутом поверх белого жилета – уютно щурился на солнце. Они с сыном раскурили короткие деревянные трубки, а Том снова занялся своими папиросами. Молодые люди оживленно заговорили о старых школьных историях, и Тони весело в этом участвовала. Поминали господина Штенгеля… Ах, как жаль, что Кристиана нет здесь: он умел изображать его лучше всех.

Однажды Том сказал сестре, указав на стоявшие перед ней цветы: – Господин Грюнлих сказал бы: «Это украшает необыкновенно!» Тони, вспыхнув от злости, ткнула его в бок и робко скользнула взглядом в сторону молодого Шварцкопфа. В этот раз за кофе засиделись необычайно долго. Было уже половина седьмого, и над «Привалом» на той стороне начинали сгущаться сумерки, когда командир поднялся.

– Ну, господа, извиняйте, – сказал он. – Мне пора в лоцманский дом. Ужинаем в восемь, если угодно. Или сегодня чуть позже, Мета, а? А ты, Мортен, не сиди тут без дела. Иди-ка на воздух, займись опять своими костями. Мадемуазель Будденброк будет распаковываться. Или, если господа захотят на берег, сходи с ними. Только не мешайся!

– Дидерих, Господи, почему бы ему не посидеть еще? – мягко и укоризненно сказала фрау Шварцкопф. – И если господа захотят на берег, почему бы ему не пойти с ними? У него же каникулы, Дидерих! Иначе он совсем ничего не увидит за всё время нашего визита.

Глава шестая

В своей маленькой, чистенькой комнате, где мебель была обтянута светлым ситцем в цветочек, Тони проснулась на следующее утро с тем радостным возбуждением, с каким открываешь глаза в новой обстановке.

Она приподнялась, обхватила руками колени и, откинув назад растрепанную голову, щурилась на ослепительную полоску света, пробивавшуюся сквозь закрытые ставни. Мысли её неторопливо перебирали вчерашние впечатления. Фигура господина Грюнлиха едва ли хоть раз мелькнула в её сознании. Город, страшное объяснение в «пейзажной», семейные наставления и пастор Кёллинг – всё это осталось бесконечно далеко.

Здесь она будет каждое утро просыпаться без тени забот. Эти Шварцкопфы – замечательные люди. Вчера вечером подавали апельсиновый крюшон и пили за счастливое сожительство. Было очень весело. Старый Шварцкопф травил морские байки, а молодой рассказывал о Гёттингене, где он учится…

Но как странно: она всё еще не знает его имени! Она внимательно прислушивалась, но за ужином его больше не называли, а спрашивать самой было бы нескромно. Тони усердно вспоминала: Господи, как же зовут этого молодого человека? Моор? Морд? Впрочем, он ей понравился – этот Моор или Морд.

Он так лукаво и добродушно смеялся, когда вместо слова «вода» произнес какие-то буквы с цифрами, от чего старик пришел в ярость. Да, это, мол, научная формула воды… правда, не этой, травемюнденской жидкости, чья формула, вероятно, куда сложнее – в ней в любой миг можно обнаружить медузу… Высокое начальство, мол, имеет свои особые понятия о пресной воде…

Тут же он получил нагоняй от отца за пренебрежительный тон по отношению к «властям». Фрау Шварцкопф всё искала на лице Тони признаки восхищения – и правда, он говорил очень забавно, одновременно и весело, и учено. Молодой господин уделял ей немало внимания. Когда она пожаловалась, что за едой у неё «разогревается голова» и, вероятно, в ней слишком много крови, он внимательно оглядел её и заключил: да, артерии у висков полнокровны, но это не исключает того, что в самом мозгу крови может быть недостаточно, как и красных кровяных телец… Быть может, она слегка малокровна…