Будденброки. Упадок одной семьи
Кукушка в резных настенных часах выскочила и прокуковала много раз, звонко и пусто. – Семь, восемь, девять, – считала Тони. – Вставать! С этими словами она выпрыгнула из постели и распахнула ставни.
Небо было подернуто дымкой, но солнце светило ярко. За маяком вольно раскинулось волнистое море; справа его ограничивал мекленбургский берег, и вода тянулась зелеными и синими полосами, пока не сливалась с туманным горизонтом. «Потом я пойду купаться, – подумала Тони, – но сначала нужно как следует позавтракать, чтобы обмен веществ не начал меня „пожирать“…»
Улыбаясь, быстрыми и радостными движениями она принялась умываться и одеваться. Было начало десятого, когда она вышла из комнаты. Дверь спальни Тома стояла настежь: он еще на рассвете уехал обратно в город. Уже здесь, наверху, на жилом этаже, пахло кофе. Похоже, это был характерный запах маленького дома; он усиливался, когда Тони спускалась по лестнице с простыми деревянными перилами и шла по коридору мимо гостиной, столовой и конторы лоц-командира. Свежая, в прекрасном настроении, облаченная в белое пикейное платье, она вошла на веранду. Фрау Шварцкопф сидела с сыном у кофейного стола, который был уже частично убран.
Поверх коричневого платья на ней был надет кухонный фартук в синюю клетку; перед ней стояла корзинка с ключами. – Тысячу раз прошу прощения, что мы не дождались вас, мадемуазель Будденброк! – сказала она, поднимаясь. – Мы встаем рано, люди мы простые. Дел невпроворот… Шварцкопф уже в конторе… Вы ведь не сердитесь?
Тони в свою очередь принялась извиняться: – Не думайте, что я всегда такая соня. Мне очень неловко. Но вчерашний крюшон…
Тут молодой хозяин дома расхохотался. Он стоял у стола с короткой трубкой в руке; перед ним лежала газета.
– Это вы виноваты, – сказала Тони. – Доброе утро! Вы всё время чокались со мной… Теперь мне остается только холодный кофе. А я бы уже должна была и позавтракать, и искупаться…
– Нет, для молодой дамы это слишком рано! В семь часов вода была еще довольно холодной, знаете ли – одиннадцать градусов… После постельного тепла это немножко режет…
– Откуда вы знаете, что я хочу купаться в теплой воде, monsieur? – спросила Тони, присаживаясь. – О, вы сохранили мой кофе теплым, фрау Шварцкопф! Но налью я себе сама… благодарю!
Хозяйка с улыбкой наблюдала за тем, как гостья принимается за еду. – Хорошо ли мадемуазель спалось в первую ночь? Да, Боже мой, матрас у нас набит морской травой… люди мы простые… Но теперь желаю вам приятного аппетита и веселого утра. Вы наверняка встретите на берегу много знакомых… Если пожелаете, мой сын проводит вас. Простите, что не могу посидеть подольше, нужно присмотреть за обедом. У меня будет жареная колбаска… Мы стараемся, как умеем.
– Я предпочитаю сотовый мед, – сказала Тони, когда они остались одни. – Тут, по крайней мере, знаешь, что глотаешь!
Молодой Шварцкопф поднялся и положил трубку на перила веранды.
– Да курите же! Нет, мне это совсем не мешает. Когда я дома выхожу к завтраку, в комнате всегда стоит папин сигарный дым… Скажите-ка, – вдруг спросила она, – правда ли, что одно яйцо стоит столько же, сколько четверть фунта мяса?
Он покраснел до самых корней волос. – Вы надо мной подтруниваете, фройляйн Будденброк? – спросил он, колеблясь между смехом и досадой. – Вчера вечером я и так получил выговор от отца за мою «профессиональную болтовню» и «важничанье», как он выразился…
– Но я спросила совершенно искренне! – Тони от неожиданности на миг перестала жевать. – Важничанье! Как можно так говорить! Мне хочется узнать что-то новое… Господи, да я ведь просто гусыня! У Сеземи Вайхбродт я всегда была в числе самых ленивых. А вы, кажется, так много знаете…
Про себя она подумала: «Важничанье? Оказавшись в обществе, человек старается показать себя с лучшей стороны, подбирает слова и хочет понравиться – это же совершенно естественно…»
– Ну, в некотором смысле это верно, – признал он, польщенный, – если говорить о содержании определенных питательных веществ…
И пока Тони завтракала, а молодой Шварцкопф продолжал дымить трубкой, разговор перешел на Сеземи Вайхбродт, на годы её пансиона и на подруг – Герду Арнольдсен, которая вернулась в Амстердам, и Армгард фон Шиллинг, чью белую усадьбу, по словам Шварцкопфа, можно разглядеть с берега в ясную погоду.
Позже, когда Тони закончила, вытерла рот и кивнула на газету, она спросила: – Там есть что-нибудь новенькое?
Молодой Шварцкопф рассмеялся и с ироничным сочувствием покачал головой: – Ах, нет… что там может быть интересного? Эти «Городские ведомости» – жалкая газетенка!
– Как? Но папа и мама всегда её читают.
– Ну да! – подтвердил он, снова краснея. – Я и сам её почитываю, как видите, за неимением лучшего. Но известие о том, что какой-нибудь консул собирается праздновать серебряную свадьбу, не слишком потрясает основы мироздания… Да-да, вы смеетесь… А почитали бы вы другие газеты: «Кёнигсбергскую» или «Рейнскую» – там вы нашли бы совсем иное! Что бы там ни заявлял король Пруссии…
– А что он заявляет?
– Да… нет, к сожалению, в присутствии дамы я не могу это цитировать. – Он снова залился румянцем. – Он весьма немилостиво высказался о прессе. Она, знаете ли, не слишком щадит правительство – ни дворян, ни духовенство, ни юнкеров… она мастерски водит цензуру за нос.
– Ну а вы? Вы тоже не слишком щадите дворян?
– Я? – переспросил он и смутился.
Тони поднялась. – Ну, об этом мы побеседуем в другой раз. А не пора ли мне на берег? Посмотрите, небо совсем прояснилось. Сегодня дождя не будет. Мне ужасно хочется снова окунуться в море. Вы не проводите меня?
Глава седьмая
Тони надела свою большую соломенную шляпу и раскрыла зонтик: хотя с моря и тянул легкий ветерок, жара стояла нешуточная.
Молодой Шварцкопф шел рядом в серой фетровой шляпе, с книгой в руках, и время от времени поглядывал на нее сбоку. Они миновали Вордеррайе и прошли через курортный сад, который лежал тихий и залитый солнцем; его гравийные дорожки и розарии замерли в полуденном зное. Музыкальный павильон, спрятанный среди хвойных деревьев, молча стоял напротив курхауса, кондитерской и двух «швейцарских домиков», соединенных длинным переходом.
Было около половины двенадцатого; купальщики, скорее всего, еще оставались на берегу. Они пересекли детскую площадку со скамьями и большими качелями, прошли мимо теплых бань и неспешно зашагали по Леухтенфельду. Солнце припекало траву, и от нее поднимался густой, пряный запах клевера и зелени; в этом мареве с жужжанием висели синие мухи, то и дело срываясь с места и проносясь мимо. От моря доносился монотонный, приглушенный шум; вдалеке время от времени вспыхивали белые гребешки пены.
– Что это вы там читаете? – спросила Тони.
Молодой человек взял книгу обеими руками и быстро пролистал ее с конца в начало.
– О, это не для вас, фройляйн Будденброк! Сплошная кровь, внутренности и страдания… Вот, смотрите: здесь речь идет об отеке легких, по-немецки – «стикфлюс», удушье. При этом легочные пузырьки наполняются водянистой жидкостью… это крайне опасно и случается при воспалении легких. В худшем случае дышать становится невозможно, и человек просто-напросто умирает. И всё это излагается совершенно холодно, беспристрастно…
– Фу, какая гадость!.. Но если вы хотите стать доктором… Я позабочусь о том, чтобы вы стали нашим домашним врачом, когда Грабов уйдет на покой, вот увидите!
– Ха!.. А что читаете вы, если позволено будет спросить, фройляйн Будденброк?
– Вы знаете Гофмана? – спросила Тони. – Того, что написал про капельмейстера и «Золотой горшок»?
– Да, это очень мило… Но, знаете ли, всё-таки больше для дам. Мужчинам сегодня нужно читать другое.
– Теперь мне нужно вас кое о чем спросить, – сказала Тони после нескольких шагов, наконец решившись. – А именно: как ваше имя? Я ни разу его толком не расслышала… это просто сводит меня с ума! Я буквально ломала себе голову…
– Вы ломали голову?
– Ах, ну да… только не ставьте меня в неловкое положение! Может, и неприлично, что я спрашиваю, но мне, конечно, любопытно… Впрочем, я ведь не обязана это выяснять до конца дней своих, правда?
– Ну, меня зовут Мортен, – сказал он и покраснел сильнее, чем когда-либо.
– Мортен? Это красиво!
– Ну… красиво…
– Господи… да уж точно красивее, чем если бы вас звали Хинц или Кунц.
Они вышли к берегу. Справа в море выдавалось деревянное здание купальни.
– Ну, теперь мы маршируем прямиком к павильону Мёллендорфов, – сказала Тони.
– А нельзя ли немного свернуть?..
– С удовольствием… но вы, конечно, думаете, что я сейчас присоединюсь к обществу… А вы сядете там, позади, на камнях.
– Присоединюсь… да-да, мне, пожалуй, придется сказать «добрый день». Но мне это очень неприятно, знаете ли. Я приехала сюда, чтобы обрести покой…
– Покой? От кого?
– Ну! От кого…
– Послушайте, фройляйн Будденброк, мне и самому нужно вас кое о чем спросить… но как-нибудь потом, когда будет время. А сейчас позвольте сказать вам «адью». Я сяду там, на камнях…
– Мне вас не представлять, господин Шварцкопф? – спросила Тони с напускной важностью.
– Нет-нет… – поспешно возразил Мортен. – Благодарю. Я ведь, пожалуй, к ним совсем не принадлежу, понимаете. Я сяду там, на камнях…
К тому времени Тони уже направилась к довольно большой компании, а Мортен Шварцкопф отошел вправо – к каменным глыбам, которые омывала вода у купальни. Там, перед павильоном Мёллендорфов, расположилась группа, состоящая из семей Мёллендорф, Хагенштрём, Кистенмакер и Фриче.
Если не считать гамбургского консула Фриче, владельца всего предприятия, и Петера Дёльмана, «сютиера», компания состояла исключительно из дам и детей: был будний день, и большинство господ находились в городе при своих делах. Консул Фриче, пожилой господин с гладко выбритым, аристократически-сдержанным лицом, наверху, в открытом павильоне, занимался подзорной трубой, наводя ее на видневшийся вдали парусник.
Петер Дёльман – в широкополой соломенной шляпе и с кругло подстриженной «шкиперской» бородкой – стоял у дам и болтал. Дамы расположились на пледах в песке или сидели в маленьких парусиновых креслах: госпожа сенаторша Мёллендорф, урожденная Лангхальс, поминутно вскидывавшая лорнетку, с головой, вокруг которой беспорядочно топорщились седые волосы; фрау Хагенштрём с Юльхен – та осталась довольно маленькой, но уже носила в ушах бриллианты, как и мать; фрау консул Кистенмакер с дочерьми; и консульша Фриче – морщинистая маленькая дама в чепце, выполнявшая обязанности хозяйки курорта. Она, раскрасневшаяся и утомленная, думала только о приемах, детских балах, лотереях и прогулках под парусом… В некотором отдалении сидела ее чтица. Дети играли у воды. «Кистенмакер и сын» – фирма, торгующая вином, в последние годы процветала и начинала вытеснять из моды фирму К. Ф. Кёппена. Два сына, Эдуард и Штефан, уже работали в отцовском деле.
У консула Дёльмана напрочь отсутствовали изысканные манеры, которыми обладал, например, Юстус Крёгер. Он был добродушным гулякой, чьей особенностью была благожелательная грубоватость, и в обществе он мог позволять себе очень многое, зная, что дамы ценят его как «оригинала» за его тяжеловесную, дерзкую и шумную манеру.
Когда однажды на обеде у Будденброков подача блюда затянулась, хозяйка смутилась, а гости приуныли, он восстановил всеобщее веселье тем, что своим громовым голосом проорал через весь стол на нижненемецком: – Их бин зо вит, фру консулин! (Я уже готов, госпожа консул!)
Тем же гулким и грубым голосом он рассказывал сомнительные анекдоты, приправляя их просторечными оборотами… Сенаторша Мёллендорф, обессилев от смеха, снова и снова вскрикивала: – Господи, господин консул, да помолчите хоть минуту!
Тони Будденброк Хагенштрёмы встретили холодно, остальные – с большой сердечностью. Даже консул Фриче поспешно спустился со ступеней павильона: он надеялся, что хотя бы в следующем году Будденброки снова помогут «оживить» сезон.
– Моё почтение, мамзель! – сказал консул Дёльман, стараясь выговаривать слова как можно «тоньше», так как знал, что фройляйн Будденброк его манеры не слишком одобряет.
– Mademoiselle Buddenbrook! – Вы здесь? – Как прелестно! – И давно ли? – И какой… изюм-мительный туалет!
Говорили «изюм-мительно».
– Так вы живете в городе? – переспросил консул Фриче, владелец курхауса, стараясь не подать виду, что это его задело.
– Не доставите ли вы нам удовольствия своим присутствием на ближайшем приеме? – спросила его супруга.
– О, вы в Травемюнде лишь ненадолго? – отозвалась другая дама. – Не находишь ли ты, милая, что Будденброки стали чуточку слишком заносчивы? – совсем тихо обратилась фрау Хагенштрём к сенаторше Мёллендорф.
– И вы еще не купались? – спросил кто-то. – Кто из молодых дам сегодня еще не купался? Марихен, Юльхен, Луизхен? Разумеется, ваши подруги составят вам компанию, фройляйн Антония…
Несколько девушек отделились от компании, чтобы искупаться вместе с Тони; Петер Дёльман счел своим долгом проводить дам по берегу.
– Господи, ты помнишь еще наши школьные времена? – спросила Тони Юльхен Хагенштрём.
– Да… вы всегда играли «злую», – ответила Юльхен с сочувственной улыбкой.
Они шли по пляжу по настилу из досок в сторону купальни; и когда проходили мимо камней, где Мортен Шварцкопф сидел с книгой, Тони издалека несколько раз быстро кивнула ему.
Кто-то поинтересовался: – Кому это ты киваешь, Тони?
– О, это был молодой Шварцкопф, – ответила Тони. – Он проводил меня до берега…
– Сын лоц-командира? – спросила Юльхен Хагенштрём и пристально взглянула на Мортена своими блестящими черными глазами; тот, со своей стороны, с некоторой меланхолией разглядывал элегантное общество.
Тони же громко добавила: – Об одном я жалею: что, например, Августа Мёллендорфа здесь нет… В будни на берегу, должно быть, ужасно скучно!
Глава восьмая
Так начались для Тони Будденброк прекрасные летние недели – гораздо более живые и приятные, чем все те, что она когда-либо проводила в Травемюнде. Она расцвела; с души словно сняли тяжесть; в её слова и движения вернулись прежняя дерзость и беспечность. Консул с удовольствием смотрел на неё, когда по воскресеньям приезжал в Травемюнде вместе с Томом и Кристианом. Тогда все вместе обедали за общим столом – табльдотом, под курортную музыку пили кофе под полотняным навесом кондитерской и заглядывали в зал рулетки, вокруг которой толпились весёлые люди вроде Юстуса Крёгера и Петера Дёльмана; впрочем, сам консул никогда не играл.
Тони загорала, купалась, ела жареную колбаску с пряным соусом и ходила с Мортеном на дальние прогулки: по шоссе – в соседний городок; берегом – к высоко расположенному «Морскому храму», откуда открывался широкий вид на море и сушу; или вверх, в рощицу за курхаусом, на вершине которой висел большой колокол, сзывавший гостей к обеду. А порой они переправлялись на лодке через Траве к Привалю, где на отмелях можно было найти янтарь.
Мортен был занимательным спутником, хотя его суждения порой казались чересчур горячими и резкими. Он выносил строгий и справедливый приговор всему на свете и высказывал его решительно, хоть и краснел при этом. Тони огорчалась и бранила его, когда он яростным жестом объявлял всех дворян идиотами и негодяями; но ей было очень лестно, что с ней он говорит откровенно и доверчиво, поверяя тайны, которые скрывал даже от родителей. Однажды он сказал: – Вот что я должен вам рассказать: у меня в Гёттингене, в комнате, стоит настоящий скелет… понимаете, костяной остов, стянутый проволокой. Так вот, я нарядил этот скелет в старый полицейский мундир… ха! Разве это не великолепно? Только, ради всего святого, не говорите отцу!
Разумеется, Тони не могла совсем избегать на пляже или в курортном саду своих городских знакомых; её приглашали то на приемы, то на прогулки под парусом. В такие часы Мортен «сидел на камнях». Это выражение с первого же дня стало у них общим иносказанием. «Сидеть на камнях» означало: «быть в одиночестве и скучать». Когда выдавался дождливый день, и море на многие мили кругом заволакивало серой пеленой так, что оно сливалось с низким небом, когда песок размокал и дорожки заливало водой, Тони говорила: – Сегодня нам обоим придется сидеть на камнях… то есть на веранде или в гостиной. Ничего не остается, кроме как слушать ваши студенческие песни, Мортен, хоть мне от них ужасно скучно. – Да, – отвечал Мортен, – сядем… Но знаете, когда вы рядом, это уже не камни! Впрочем, при отце он такого не говорил; мать тоже могла услышать.
– Ну, что это такое? – спрашивал командор лоцманов, когда после обеда Тони и Мортен одновременно поднимались со своих мест. – Куда это направляются молодые люди?
– Я лишь немного провожу фройляйн Антонию к Морскому храму.
– Проводить он может! – ворчал отец. – Послушай, сын мой, не было бы уместнее, если бы ты сел в своей комнате и повторил анатомию? К возвращению в Гёттинген ты всё позабудешь…
Но фрау Шварцкопф мягко возражала: – Дидерих, Боже мой, почему бы ему не пойти? Пусть идет! У него же каникулы! Неужели он совсем ничего не должен получить от нашего отдыха здесь?
И они уходили.
Они шли берегом, у самой воды – там, где песок, смоченный приливом, утрамбован и ровен, так что идти легко; где разбросаны обыкновенные белые раковины и другие – продолговатые, большие, с перламутровым отливом; где между ними лежат желтовато-зелёные мокрые водоросли с полыми пузырьками, которые хлопают, если их раздавить; и медузы – прозрачные, как вода, или красно-жёлтые, обжигающие ногу при купании.
– Хотите знать, какая я была глупая в детстве? – рассказывала Тони. – Я хотела вынуть из медуз их цветные звёздочки. Я принесла домой целую кучу медуз в носовом платке и аккуратно разложила на балконе под солнцем – думала, они испарятся, а звёздочки останутся! И что же… когда я пришла проверить, там было только большое мокрое пятно. И пахло несвежими водорослями.
Они шли, а рядом ритмично шумели длинные волны; свежий солёный ветер бил в лицо, обволакивал уши и вызывал приятное головокружение, легкое оцепенение. Они шли в этом широком, безмолвном морском покое, где малейший звук – близкий или далекий – кажется таинственным и значительным.
Слева тянулись обрывы из жёлтой глины – однообразные изгибы берега, скрывавшие то, что ждало впереди. Когда пляж становился слишком каменистым, они забирались наверх и продолжали путь по лесной тропинке, ведущей к Морскому храму. Эта круглая беседка была построена из грубых стволов с корой и досок, исписанных именами, инициалами и стихами. Тони и Мортен уселись в одной из ниш, обращённых к морю; здесь пахло деревом, как в купальной кабинке.
В этот послеобеденный час наверху было очень тихо и торжественно. Пересвистывались птицы, шум деревьев смешивался с рокотом моря далеко внизу, а где-то вдали белели паруса. Защищенные от ветра, они вдруг ощутили тишину, располагающую к задумчивости. Тони спросила: – Он идет к нам или уходит?
– Что? – Мортен словно очнулся от глубокой отрешенности. – Уходит! Это «Бургомистр Стенбок», он идет в Россию. Я бы не хотел плыть на нем, – добавил он после паузы. – Там, должно быть, еще возмутительнее, чем у нас!
– Опять! – сказала Тони. – Вы снова начинаете про дворян, Мортен, я по лицу вижу. Это нехорошо с вашей стороны… Вы когда-нибудь знали хоть одного из них лично?
– Нет! – почти возмущённо воскликнул Мортен. – Слава Богу!
– В том-то и дело! А я знала. Девушку, Армгард фон Шиллинг, я о ней рассказывала. Она была добрее нас с вами; едва помнила про свое «фон», ела колбасу и говорила о коровах…
– Конечно, бывают исключения, Тони! – горячо возразил он. – Но послушайте… вы молодая дама и всё принимаете слишком лично. Вы знаете одного дворянина и говорите: «Но ведь он порядочный человек!» Разумеется… только вовсе не обязательно знать кого-то лично, чтобы осудить их всех! Потому что речь идет о принципе, понимаете, об устройстве общества! Человеку достаточно просто родиться – и он уже избранный, уже благородный… он может свысока смотреть на нас, на остальных… а мы, со всеми нашими заслугами, не можем подняться до его высоты?
Мортен говорил с наивным, чистосердечным негодованием. Он сидел, наклонившись вперёд, засунув большой палец между пуговицами своей куртки, и его добрые глаза стали упрямыми. – Мы, буржуазия, третье сословие, хотим, чтобы существовало только дворянство заслуг. Мы больше не признаем сословную иерархию, мы хотим, чтобы все люди были свободны и равны, чтобы никто не был подчинен личности, а все – только законам! Чтобы не было больше привилегий и произвола! Мы хотим свободы печати, свободы торговли… Мы хотим, чтобы все могли соперничать без преимуществ и чтобы заслуга получала свою награду! Но нас держат в ярме. Четыре года назад продлили законы об университетах и печати – «прекрасные» законы! Нельзя учить ни одной истине, которая не согласуется с существующим порядком. Понимаете? Истину подавляют ради идиотского, дряхлого состояния, которое всё равно будет отменено. Король Пруссии совершил великую несправедливость! В тринадцатом году, когда французы были в стране, он обещал нам конституцию… мы пришли, мы освободили Германию…
Тони, подперев подбородок рукой, на мгновение всерьёз задумалась: а не мог ли он и вправду участвовать в изгнании Наполеона. – …но было ли выполнено обещание? Нет! Нынешний король – фразер, мечтатель и романтик, как вы, Тони. Поймите: когда философы и поэты уже переросли какую-то идею, появляется король, который только-только до неё дошёл и считает её верхом совершенства. Короли всегда отстают на несколько миль. С Германией вышло как со студентом во времена Освободительных войн: тогда у него была смелая юность, а теперь он стал жалким обывателем.
– Да-да, – сказала Тони. – Но позвольте спросить… какое вам до этого дело? Вы ведь вовсе не пруссак.
– Это неважно, фройляйн Будденброк! Я называю вашу фамилию специально… мне следовало бы называть вас «демуазель», чтобы воздать должное вашему положению! Разве у нас люди свободнее? Преграды, дистанция, аристократия – у нас всё то же самое! Вам симпатичны дворяне, потому что вы сами – дворянка! Ваш отец – большой господин, а вы – принцесса. Пропасть отделяет вас от нас, тех, кто не принадлежит к кругу властвующих семей. Вы можете погулять с кем-то из нас по берегу – так, для развлечения, – но когда вы вернетесь в свой круг избранных, нам останется только снова сидеть на камнях… Голос его дрогнул от волнения.
– Мортен, – печально сказала Тони. – Значит, вы всё-таки сердились, пока сидели на камнях!
– О, вы опять принимаете всё слишком лично! Я говорю о принципах. А если бы я говорил лично, – продолжал он тише, – то имел бы в виду не настоящее, а будущее… когда вы станете «мадам Такой-то», окончательно исчезнете в своем высоком кругу и… можно всю жизнь просидеть на камнях.
Он замолчал, и Тони тоже молчала. Отягощенная тишина длилась долго.
– Помните, – начал Мортен, – я говорил, что у меня есть к вам вопрос? Он занимает меня с первого дня. Но не гадайте, вам и в голову не придет, что я имею в виду. Я спрошу в другой раз. А сегодня я хочу открыть вам другое… Посмотрите.
Он вытянул из кармана край узкой полосатой ленты и посмотрел на Тони с вызовом и торжеством.
– Как мило, – сказала она. – Что это значит?
Мортен произнес торжественно: – Это значит, что в Гёттингене я состою в запрещенном студенческом союзе – теперь вы знаете! Могу я рассчитывать, что вы не выдадите меня? Если отец узнает – будет беда.
– Ни слова, Мортен! На меня можно положиться. Но я ничего об этом не знаю… Вы сговорились против дворян? Чего вы хотите?
– Мы хотим свободы! – сказал Мортен.
– Свободы? – переспросила она.
– Ну да, свободы, понимаете, свободы! – повторил он, делая неловкий, но вдохновенный жест в сторону моря, туда, где оно было открыто и тянулось к необозримому горизонту.
Тони проследила за движением его руки. Их ладони лежали рядом на грубой деревянной скамье, почти соприкасаясь, и они оба смотрели в одну и ту же даль. Море спокойно шумело внизу, и Тони вдруг показалось, что она согласна с Мортеном в каком-то смутном, тоскующем предчувствии того, что означает это слово – «свобода».
Глава девятая
– Странно, Мортен: у моря никогда не бывает скучно. Попробуйте-ка в любом другом месте пролежать на спине три-четыре часа, ничего не делая и не следуя ни за одной мыслью…
– Да, это правда… Впрочем, должен признаться, Тони: раньше я иногда и скучал, но это было несколько недель назад…
Наступила осень; поднялся первый крепкий ветер. Серые, разорванные облака торопливо неслись по небу. Мутное, взволнованное море далеко-далеко белело пеной. Мощные валы с беспощадным и внушающим трепет спокойствием накатывались один за другим; они величаво клонились, образуя темно-зеленую, металлически блестящую дугу, и с грохотом обрушивались на песок.