Но так ли это? Ведь никаких следов корабля нет. Вспомним, что все первопроходцы Сибири выходили в Ледовитое море реками, откуда совершали свои открытия.
Если путь вниз по Хатанге оказался нашим героям закрыт непреодолимой силой (неважно, царёвой или разбойной), то уходить им оставалось только на север, в надежде таким путем выйти в Студёное море. Попади они в западную часть озера Таймыр, туземцы указали бы им Нижнюю Таймыру (этот путь в качестве возможного упомянул Белов [ИПРАМ, с. 46]), и путники никак не оказались бы у мыса Фаддея. Напомню, они вывозили мех и, попав в море, повернули бы на запад.
А вот в восточной части озера беглецам могли указать на одну из рек, текущих в озеро с северо-востока, и о них мы уже говорили в п. 5 как о возможных путях возвращения. Теперь пора подумать, можно ли было таким путем (по рекам восточного Таймыра) попасть к мысу Фаддея изначально. Вариант этот (юго-западный путь) выглядит несколько вычурным, но нам следует, хотим мы того или нет, его рассмотреть, коль скоро его нельзя счесть невозможным в принципе.
Движение по рекам, почти весь год замёрзшим, примерно одинаково что вниз, что вверх, беглецы же были достаточно богаты, чтобы оплатить проводников, оленей, собак, нарты и всё прочее. Замечу, что часто зимний путь был предпочтительным – если река была слишком порожистой или её течение слишком быстрым. Например, именно зимой предпочитали подыматься по Малому Анюю первопроходцы, чтобы затем перейти на Анадырь (см. Очерк 5).
Вопрос в том, что было тогда известно коренным таймырцам. А им, как уверял Долгих, страна была известна до самого северного берега. Добавлю: в те годы LIA должен был вытеснять их на юг, южнее озера Таймыр, и старики ещё могли помнить, например, что с притока реки Нюнькаракутари есть волок на реку, текущую на северо-восток, в море. Как помнили прежние пути те информаторы английских агентов в Пустозёрске, о которых шла речь в Очерке 1.
Известно, что впоследствии полярники такие походы совершали – питаясь оленями и кормя ими собак, а затем, питаясь собаками и отсылая назад уже ненужных туземцев (см. Повесть). Замечу, что среди находок ПСФ описана шкура собаки, явно последней. Но были ли тогда там домашние олени, не знаю.
Словом, отряд в залив Фаддея попасть по рекам мог. Не зная про полуостров Челюскин и про LIA, не зная своей истинной широты и, разумеется, долготы, путники могли рассчитывать сравнительно легко пройти отсюда к устью Пясины, а затем Енисея (снова глянем на карту Ремезова; о лодках см. Прилож. 5). Но тут их ждал удар: берег уходил далеко на север, а море севернее островов Фаддея не таяло, и плыть было некуда. Дальнейшее известно.
Чем не версия? Пусть она и сомнительна (сочетает трудновыполнимые задачи), но она возможна (не противоречит ни одному известному факту), тогда как северный путь невозможен (противоречит надёжным фактам). И главное: если какие-то люди в XVII веке действительно возвратились с северного Таймыра на южный (см. п. 5), то это почти наверняка значит, что они знали путь. Ведь волоки бывают найдены летом знатоками местности в ходе многолетних поисков, а не погибающими, притом зимой и в полярную ночь.
Но если версия возможна, то порождает и вопросы.
Был ли вообще у наших героев коч? Никаких сведений о нём мы не имеем (небольшой чугунный шкив, через который, видимо, подымали парус, годился и для лодки, а иных остатков снастей нет). Были ли среди них опытные мореходы? Ведь так принято считать лишь потому, что путники там оказались и у них были компасы.
Собирались ли они, попав в море Лаптевых, плыть дальше (на север либо на запад) или, увидав безнадёжную ледовую обстановку, сразу решили возвращаться? Избушка построена явно летняя: стены тонкие и шатучие (Окладниковым найдены две подпорки), без конопатки и, видимо, без навесной двери.
Место её удачно выбрано для разведки будущего пути, но и только. Вернее всего, построив избушку, люди совершили в лодке разведку к западу (увидели там залив, а не пролив), сплавали на север (обнаружили вечные льды) и решили уходить на юг. Где-то в стороне от избушки заготовили мясо и жир (разделка туш на месте добычи довольно обычна) и ушли, забрав припасы и оружие. Оставили троих на людоедство и голодную смерть.
Всё это легко читается по находкам, но людоеды нам не нужны, это непатриотично. А политический заказ 1948 года был исконно патриотическим, причём патриотизм быстро перерастал в шовинизм.
10. История как шовинизм, опрокинутый в прошлое
«История – это политика, опрокинутая в прошлое» (В. И. Ленин). В 1948 году началась «борьба с космополитизмом», то есть возвеличение русского народа в ущерб иным (прежде всего – евреям, которых гнали отовсюду и громили как «безродных космополитов»; многих, уже отсидевших по приговорам 1930-х годов, отправляли в тюрьмы и лагеря снова). Начальство всех мастей и уровней спешило подтвердить свою верность правителю, пресса и литература наполнились «артамоновскими велосипедами»[35 - Основой легенды о велосипеде Артамонова послужила весьма сомнительная патриотическая фраза («Мастеровой Уральских заводов Артамонов в 1801 году во время коронации бегал на изобретённом им велосипеде; за это изобретение Александром I ему была дарована свобода от крепостной зависимости со всем потомством») в старинном справочнике (Кривощёков И. Я. Словарь Верхотурского уезда Пермской губернии. Пермь, 1910, с. 76). На ней была постепенно выстроена героическая биография умельца, хотя фактически не было известно ни его имя, ни даже завод. Затем был предъявлен и велосипед, изготовленный, как оказалось позже, из металла конца XIX века. Подробнее см.: ВИЕТ, 1989, № 1.], поэтому «открытие мыса Челюскин русскими поморами» оказалось как нельзя кстати. Естественно, что сверху Окладникова торопили и даже карать за марризм не стали.
Сборник ИПРАМ, где Окладников был основным редактором и автором, вышел в свет в 1951 году, в самый разгар кампании. Тема русского превосходства развёрнута там открыто: предисловие прямо связало таймырскую находку с известной речью Сталина о превосходстве русского народа (1945 г.), с которой волна официального шовинизма началась. Ограничусь одной цитатой – в предисловии к сборнику сказано (с. 4), что таймырские находки
«подчёркивают то глубокое прогрессивное влияние, которое оказывали русские, проникавшие в глубь Севера, на коренное местное население».
Разумеется, из того факта, что горстка русских (о туземцах ПСФ принято молчать) погибла вдали от «коренного местного населения», ещё не следует ничего о «прогрессивном влиянии», однако призыв Окладникова писавшими об Арктике был подхвачен. Возьмем хотя бы книгу Василия Скалона, о которой уже была речь в Очерке 1. Книжку Окладникова 1948 года он упоминал.
Труд Скалона хоть и циничен, но всё-таки весьма полезен – списком литературы, которая притом вся или почти вся просмотрена автором. Говоря о мореходах близ Таймыра, Скалой смело развил идею превосходства русских, для чего взялся унизить великого Норденшельда, а затем даже восславил политику самоизоляции, известную ныне как «железный занавес».
Это не стоило бы теперь упоминания, если бы касалось только находок у мыса Фаддея, но Скалой, покончив с Норденшельдом, сформулировал свою главную посылку, ради которой написано остальное:
«в Арктику русские люди шли менее всего как завоеватели», так как «на этом пути не встречалось населения, в борьбе с которым необходимо было применение организованной воинской силы» [Скалой, 1951, с. 35].
Не стану описывать жестокую двухсотлетнюю войну России с населением Арктики, породившую самые разные формы рабства, местами доходившую до истребления местного населения. Желающим узнать реальную обстановку могу предложить, среди прочего, две недавно переизданные книги историка Сибири Петра Буцинского, одна из которых цитирована выше (п. 3) и в Очерке 1. Сам Пётр Никитич сочувствовал русскому завоеванию и отнюдь не подбирал данных о русских зверствах, но приводимый им материал страшен и заставляет вспомнить зверства испанских конкистадоров. Подробнее см. статью «Характер освоения Сибири русскими» [4-11].
К счастью, и там, и тут зверства ушли в прошлое, однако тот факт, что об этом у нас не пишут (а «у них» пишут), ведёт к процветанию патриотической лжи, она же базируется, в основном, на «исследованиях» в духе Окладникова – Скалона, хотя сами те публикации давно забыты едва ли не всеми. О сути таймырской эпопеи Скалой сказал мало, но внушительно:
«Опубликованные результаты исследований на восточном побережье Таймыра с несомненностью показали, что в XVII веке русские суда огибали Таймыр». И далее: «Теперь мы знаем, что… с древнейших времён Таймыр перестал быть преградой для русского землепроходца-моряка» [Скалой, 1951, с. 30, 32].
Как видим, пропавший коч (или два) породил фантазию не только о нём, но и о привычных плаваниях поморов. И она тут же была усвоена, уже как факт. В частности, один из патриотов вспомнил, как лейтенант Дмитрий Овцын, герой ВСЭ, писал в середине XVIII века, что он в устье Енисея
«узнал от тамошних обывателей и подле моря зимовщиков, что много-де удобнее устье Лены достигать от устья Енисея, нежель от Лены к Енисею».
Разумеется, Овцыну в его время могли рассказывать только о речных плаваниях южнотаймырским путём (ведь та пара кочей, что пропала у мыса Фаддея, уплыла на сто лет раньше и, главное, не вернулась), но это мало кого занимало. Теперь свидетельство Овцына указанный патриот читал так (РМ, с. 73):
«среди поморов ещё жива была память о плаваниях русских вокруг Таймыра».
Словом, сотворённый кумир начал самостоятельную жизнь и даже стал размножаться. Жив он и поныне [Ковалев, 2011; Клименко и др., 2012].
11. Но не будем слишком строги
Впрочем, никого не следует рисовать одною чёрною краской. Никто иной, как Скалой, заявил, притом в самое опасное для своемыслия время, что бассейн Хатанги был ко времени ПСФ довольно хорошо освоен. Этого, как мы видели, и позже старались не писать, боясь повредить патриотическому мифу. Точно так же, именно старпому «Якутии», громившему остатки загадочной избушки, мы обязаны известием о булаве, без которого не удалось бы в погибшей ватаге разглядеть вероятного атамана.
Тем более нельзя забывать, что Долгих, автор «патриотических» идей (прямой путь из Архангельска до мыса Фаддея, превосходство поморов перед Норденшельдом), сделал для понимания таймырских находок очень много. А в последующей шовинистической свистопляске он участвовать не стал и даже в своей статье в ИПРАМ не коснулся прежних своих идей.
Ещё больше сделал Окладников. Пусть политический заказ и подавил его при оглашении выводов, но не смог убить в нем учёного. Он мог бы умолчать про булаву, оставшуюся в тундре, про следы людоедства в избушке и про отнюдь не русские вещи путешественников. Тем более, не требовалось ему вставлять в доклад упоминания о массах меха [ИПРАМ, с. 14, 15][36 - По-рыцарски поступил Окладников, лауреат, с профессором Мстиславом Фармаковским, умершим до публикации ИПРАМ: не снял его прозападную статью о природе тканей, не вписал в неё нужных фраз, а лишь дополнил её слабой патриотической заметкой. Её автор утверждала, что всё сукно могло быть русским, ибо русские тоже умели делать сукно. Добавлю: умели, оно называлось сермягой и в ПСФ действительно было, а для иного сукна требовалось завезти в Россию иных овец и иную технику, что было сделано, но позже.].
Удивительно, но один из авторов сборника, историк Арктики Михаил Белов, лишь недавно (1947 г.) ставший кандидатом наук, заявил о южном пути прямо. Он посвятил статью опровержению того тезиса Долгих, что по Хатанге и Анабару в годы ПСФ ещё не плавали. Он писал:
«Как далеко за р. Анабар… проходил торговый путь, показывают в частности находки на о. Фаддея».
А закончил он свою статью так [ИПРАМ, с. 52]:
«В 30-х годах XVII века мангазейцы, казаки и промышленники, плавая по р. Анабар, открыли о. Бегичева… Промыслы и новые отношения с нганасанскими племенами оживили этот отдалённый угол мангазейской земли… и способствовали плаванию не только по Хатангскому заливу, но и вдоль берегов Таймыра. Одной из первых таких промышленных экспедиций, вероятно, 20-х годов, и является та, остатки которой найдены на о. Фаддея и на берегу залива Симса».
Строки эти весьма поучительны: даже в самое опасное время находятся люди, которые говорят и пишут то, что полагают правдой. Остаётся тайной, как редакторы это пропустили. Не заметили (статья обширна и название её [Белов, 1951] столь отстранённо от темы, что они могли не читать её внимательно) или уступили кому-то властному, кто отрицал северный путь? Оба варианта для тех дней сомнительны. Вернее, что Окладников оставил себе путь к смене позиции на случай смены политической обстановки. Ведь и в собственных статьях (их в сборнике три) он оставил намёки на то, что южная версия приемлема[37 - Так, после слов «Остаётся, однако, невыясненным, откуда они шли» [ИПРАМ, с. 32], он изложил идею южного пути и возразил лишь, что «трудно, даже невозможно» допустить южно-таймырский путь, так как «слишком суровы и пустынны были тогда внутренние области» Таймыра. См. также далее, с. 276.].
Да и Белов был не вполне одинок. Окладникову дали кое-какой отпор ещё в упомянутом заседании Арктического института в 1945-м. Протокола заседания не сохранилось, и всё, что мы имеем, это скупая журнальная аннотация [В Учёном совете]. Выступили 8 человек, из которых пятеро мягко раскритиковали доклад, а остальные трое призвали продолжить археологические исследования. Была принята резолюция (что надо, мол, продолжить), так что перед нами как бы девятое выступление – от институтского начальства.
Следы ножниц в резолюции ясно заметны – она призывает продолжить раскопки вообще, а не у мыса Фаддея, хотя обсуждались именно они, и докладчики призывали раскапывать именно там. Кто-то очень не хотел, чтобы учёные увидели лишнее, и в результате никто никогда не увидал того, что способно было похоронить весь северный вариант, а с ним и карьеру его приверженцев. Например, никому не следовало видеть гору пушнины, и размеров её так никто и не узнал[38 - Ныне её, вероятно, уже нет: Троицкий, последний, кто видел раскоп, призывал археологов не медлить, так как море быстро к нему приближается [Троицкий, 1973]. Он легко собрал «среди камней поблизости от аскопа 1945 года пакет с пожелтевшей шерстью весом с полкилограмма», и экспертиза показала, что там примерно половина соболь, половина песец [Троицкий, 1991]. Подробнее см. Прилож. 2.]. Да мало ли что ещё осталось тайной?
Но вернёмся к обсуждению в Арктическом институте. Полярный гидролог Константин Гомоюнов отметил иную возможность, «южнотаймырский водный путь». То, чего Окладников старался избегать, всё же было сказано.
Статей он больше не печатал, в его книге [Окладников, 1948] ни о какой дискуссии речи нет, и без оговорок принят северный путь. Ни он, ни его спутница к теме ПСФ так и не вернулись, хотя материал этого требовал. Ну, хотя бы: булава (о ней Окладников узнал от старпома «Якутии», уже покинув бухту Симса) осталась лежать близ геодезического знака, на возвышении. Не была ли она в своё время положена на могилу атамана? Всё это следовало копать.
Северный путь надолго попал в учебники и справочники как великий подвиг русских, без упоминания южного, что продолжается и до сих пор. Это досадно, однако именно идея северного пути породила заказ властей. Там, где такого заказа не было, пропадали самые изумительные находки[39 - Яркий пример: в то же самое время (1944 г.) на Камчатке нашли древнегреческие и среднеазиатские монеты [Марков, 1949], но никакой экспедиции туда не послали и саму находку забыли. Никому тогда в голову не пришло сочинить сказку о предке русских, который за тысячу лет до итальянца Марко Поло затмил его подвиг.].
Лишь в 1973 году Троицкий вновь заявил в печати, что северный путь был невозможен. К сожалению, собственный вариант Троицкого (он уверял, что неведомые мореходы плыли из устья Лены) построен тем же «методом», что и критикуемый им, т. е. по законам мифа, и так же поражает равнодушие Троицкого к противоречиям. Этот вариант не мог тогда иметь успеха (не было заказа), однако следует признать, что именно Троицким был введён в оборот восточный вариант южного пути, каковой тоже должен быть рассмотрен.
Резьба на ноже из зал. Симса
«С большей или меньшей вероятностью можно прочитать начало надписи как Акакиа» [ИПРАМ. с. 141]. Второе слово начинается, ещё более гадательно. буквами М. У и Р
Троицкий никак не объяснял ни вещей и женщины с северо-запада Сибири, ни способа возможного ухода выживших на юг. Четверть века его не слушали, но вот, уже после его кончины, «Полярная энциклопедия школьника» (изд. «Северные просторы») вновь направила наших злосчастных путников к мысу Фаддея из устья Лены. И не как-нибудь, а под началом некоего Акакия Муромца, о котором ничего, кроме возможного имени на рукояти ножа[40 - Высказано обоснованное мнение, что это просто орнамент – наряду со всем известными симметричными орнаментами бывают орнаменты, имитирующие текст [Свердлов, 2002]. В таком случае нож не был именным, его владелец не был Акакием, он мог быть неграмотным и нерусским. В самом деле: «Точно такое украшение ножей применяют до сих пор долгане и нганасаны Таймыра» [ИПРАМ, с. 141].], неизвестно. В лучших традициях хорошо забытого 1948 года по страницам учебной и справочной литературы покатил новый «артамоновский велосипед»:
«Муромец Акакий… русский арктический мореход, промышленник, первооткрыватель западной части моря Лаптевых…
В 1630-х годах вместе с братом Иваном занимался пушной торговлей в бассейне Лены. В 1640-х гг. с грузом мехов отправился на двух кочах из дельты Лены на запад» (Поляр, энцикл. школьника. Биография, том трёхтомника.
Сост. В. И. Магидович. М., 2000, с. 34).