Лёха перевез его к друзьям с иссохшим рыбками на столе и присел рядом на корточки.
– Внимание всем! – поднял обе руки Михалыч и один палец скосил на Лёху.
– Завтра вот этот наш молодой друг, хороший друг и человек путёвый, женится!
– Банзай! – заорала вся пивная так громко и радостно, будто Алексей Малович был или сыном каждого из них, или сыном полка. А Джамал (знал, что Лёха не пьёт) достал из-под стойки бутылку лимонада, который так и звался – «Лимонад», и отнёс его человеку, теряющему свободу во имя любви и семейного счастья.
– Но не это главное! – похлопал дядя Миша ладонями, чтобы стало тихо. Так оно и стало. И в тишине этой, не свойственной месту и публике, произнёс Михалыч роковые слова, поделившие своих и Лёхиных друзей как в футболе – на защитников и нападающих. А вратарём стал сам жених ещё пока. Потому как ловил и пропускал «плюхи» от нападающих и прятался за спины защитников. Роковые слова Михалыч выразил так:
– Женится завтра Алексей Малович не на жабе какой-нито, а на дочери второго секретаря обкома КПСС Альтова Игната Ефимовича. Совет этой странной и противоречивой паре, да любовь! Аплодисментов не слышу и туша от аккордеона!
Во дворике стало так тихо, что летающая над пивными лужицами большая зелёная муха издавала крыльями гром лопастей большого вертолёта.
– А ты шустряк, пацан. Проскользнул во дворяне, – тихо сказал Лёва Майер, танкист бывший, имевший сегодня одну левую руку и одну правую ногу. – Ты не трёкни тестю своему, что мы тут иногда власть советскую материм. Закроют нахрен нашу халабуду священную. Сам, небось, тоже через годик холуём КПСС будешь?
– Заткнулся бы ты, Лёва, – крикнул из другого угла одноногий сапожник Семененко Иван. – Я вот не люблю власть нашу. И что? Ты вот знаешь – кто и с каких гор высоких приказывает нашим областным и городским «царям» дурить нас? Мало платить и много требовать? Бесплатно лечить и учить, но плохо управлять всем, что мы тут криво да косо клепаем на коленке сами для себя? Причем из материалов, которые буржуи, мля, на помойку выбрасывают. Коммунизм ты, Лёва, строишь? Строишь. Ты же народ! И до хрена ты сделал, чтобы в восьмидесятом нагрянул этот рай?
Лёва смутился, засопел и взялся за кружку. А во дворе стояла всё та же угрюмая и, как показалось Лёхе, злая тишина.
– Был приличный пацан, – шестидесятилетний дед Баскаков в колхозной фуфайке и мохнатой грузинской кепке выпил кружку до дна, утер рот рукавом, уперся в пол руками и туловище своё, к тележке сыромятными ремнями притянутое, развернул к выходу. – А теперь будет стукач, брехун и прислуга у этих жирных дуроломов. Про самих первых и вторых секретарей не скажу. Не знаю и не видал живьём ни разу. А вот с ихними псами отвязанными сталкивался. С инструкторами горкома, да с этими, как их, мля… с членами облисполкома. Пришли к нам на шиноремонтный с проверкой. Шарахались по цехам. Такие, мля, гордые, морды сердитые. Начальнички наши рядом подпрыгивают, пригибаются, в глаза им заглядывают как собаки возле шашлычной.
– А вам кто разрешил калек безногих ставить на ответственные участки? Вот эти трое неполноценных на нарезке протекторов что делают? У нас на июньском пленуме горкома сказано было, что квалифицированную работу должны исполнять рабочие с квалификацией. Знакомы с материалами пленума?
– Так у них по четвертому разряду у каждого, – завцехом лепечет, аж дрожит.
– Вы им и седьмой нарисуете из жалости к прошлым заслугам фронтовым, – это второй пёс горкомовский встрял. – А войны нет давно. Мир сейчас. К развитому социализму идём. Прошлыми заслугами жить нельзя. У калек льгот всяких – мне бы столько! Вот и пусть пользуются. А от ответственной работы – отстранить. Вот шина соскочит с насадки плохо закрепленная, так он на своём корыте с колесами и отскочить не успеет. Убъет его насмерть. Кто отвечать будет? Ты, директор завода, быстренько – в больничку, да отлежишься там, пока не утихнет шум. А кожу драть с нас будут, с горкомовцев. Не обеспечили стабильность руководства и сознательность партийную не воспитали у начальства заводского.
– И чё дальше? – мрачно спросил пивник Джамал.
– Да копчё! – Баскаков выматерился пятиэтажно и оттолкнулся от земли руками, в резиновые щитки вставленными. Поехал на улицу.– Турнули нас троих с утра пораньше. По собственному якобы нашему желанию. А мы пахали и семьи наши не нуждались. Теперь мы пьём втрое больше и под универмагом милостыню просим. Мусора гоняют, дворники, сторожа магазинные. Со всеми делимся, чтобы отвязались. С милостыни делимся, мля! А у меня орден Красной звезды да пять медалей за отвагу и боевые заслуги. Стыдоба! Тесть из этого паренька такую же скотину слепит за год- другой.
И он покатился вниз по улице октябрьской к базару. Там инвалидам тоже подают, не обижают.
– Не знаю… – подумав сказал продавец пива Джамал. – Нас, чеченцев, вроде сам Сталин с нашей земли погнал как баранов. Но ни деды наши, ни отцы не видели Сталина у нас. Он сам с кнутом не стоял. Гнали нас псы его цепные, которым он сказал «фас» и отпустил. Позор на нём, конечно. Но шавкам его,
коммунистам долбанным, страдающим за счастье всех советских народов, я бы лично глотки перегрыз. Я просто маленький тогда был. А так, мамой клянусь, вся мелюзга из КПСС, чтобы выслужиться и на место повыше сесть, не только народ не жалеет. Они, суки мелкие, друг друга топят, закапывают, напополам перекусывают, чтобы перед паханами большими раньше других выслужиться и сесть повыше, откуда можно самим приказывать и судьбы ломать людям. Другого не умеют они ничего.
Лёха уже рот открыл. Про себя хотел сказать. Объяснить, что, когда с будущей женой познакомился, знать не знал кто у неё отец, а про обкомы с горкомами слышал, но понятия не имел, что это, зачем они и чем занимаются. Но Михалыч заметил и толкнул его в бок.
– Не лезь. Молчи. Слушай. И никому тут не перечь. Это как раз сам народ говорит. Самая пострадавшая часть советских счастливых людей.
– А я думаю, не попрётся Лёха в ихнюю кодлу. Хоть даже если тесть и подталкивать его будет наверх, – громко и отчетливо заговорил уважаемый в клубе инвалидов член довоенной сборной СССР по боксу Жора Баландин, которому мина оторвала правые руку и ногу.– Лично я не верю, что этот пацан, которого мы десять лет, считай, знаем как облупленного, женится на дочке Альтова по хитрому своему плану. Влезть в семью сперва, полюбиться тестю и потом без грызни с другими, мечтающими взлететь повыше, сесть сразу на высокий пенёк, откуда можно на людей плевать и с пользой для себя партию славить. Не такой это паренёк. Вы, бляха, почему не верите, что он девушку действительно полюбил? Сами когда влюблялись – первым делом, небось, справку у девчонки брали о том, кто папа с мамой? И женились только если папа директор мясокомбината или начальник горпотребсоюза? Придурки вы, так я скажу.
После него желающих проехаться катком по Лёхе убавилось. Один только безрукий Сёма Галанин, которого с рук поили друзья, высказался в общем, не придумывая ничего про хитрые карьеристские задумки Алексея Маловича.
– Я, – сказал он тихо. Специально тихо начал говорить, чтобы все прислушались. – Я власть советскую, партию коммунистов не люблю. Причем ни от кого не скрываю. Мне лично по хрену, кто какие команды сволочные давал и кто в доску расшибался, чтобы этим уродам угодить. Но сами смотрите: мы калеки, но про нас никто не думает. Никто нам жизнь не облегчает. А ведь гуманное общество социалистическое, везде так пишут. Но вот я без рук на тележке даже в магазин не могу забраться через три ступеньки. Дорожку бы вверх для таких как мы с вами залили из цемента. И перильце сбоку, чтобы вы руками, а я зубами за них зацепился. Да что магазин! Я в тот же горисполком не попаду. Там двадцать ступенек. А мне надо у них выпросить себе ремонт в той землянке, куда меня сразу после сорок третьего года, после госпитальной демобилизации засунули. Живи, мол, Семён батькович, гордость советского спорта, и радуйся, что ночуешь не под деревом на дороге, а в жилом помещении. Крыша лет восемь течет, зимой печку жена топит, уголь таскает по два ведра за пятьдесят метров. Белит она же, красит тоже она, щели замазывает, рамы недавно сама меняла, стёкла вырезала да вставляла. Это нормально? Комиссия была пять лет назад от жилкоммунхоза. Все коммунисты. Начальники.
– К осени переселим вас в новый дом трёхкомнатный недалеко от Тобола. Ступенек там нет. Заехать легко. Отопление центральное, газовая колонка для горячей воды. А горисполком попросим, чтобы работу вам нашли, где руки не нужны. Вахтёром, например, на швейной фабрике. Сиди только, работницы сами пропуска показывают. Ну вот. Пять лет, говорю, прошло после комиссии. А всего сколько годов прошмыгнуло!
Плевать им на меня. Забыли через десять минут, что мне обещали. И на вас на всех плевать и партии, и правительству. Вы вроде есть. И по конституции – полноправные граждане. Ну, и что? Вон народ с руками и ногами, да со всеми правами и обязанностями. Так за обязанностями, чтобы ты их из кожи вон, а выполнил, сколько всяких контор следит? Ой, много. А права ты свои исполняешь? Не отлыниваешь? Всеми пользуешься? Ну, кого из вас хоть раз кто спросил из тузов КПСС про права? На труд право есть у меня. Я же гражданин СССР. Но не берут на работу. На отдых имею право. Так и отдыхай. Водку пей, в карты режься. Свободу слова не забывай использовать. Во какое право! Сейчас пойду и свободно выскажусь на площади перед обкомом про партию коммунистическую, про брехунов толстозадых, про любовь и уважение партии к народу, который в очереди на квартиру столько стоит, что успевает сдохнуть раньше, чем получит. Телевизор купить – очередь. Холодильник – очередь. Временные трудности роста, говорят партейные командиры.
За водкой только никто долго не стоит. Скоро по домам носить начнут и бесплатно раздавать. А пьяному по хрену: будет коммунизм – не будет. Ему и без света нормально, и без телевизора. Женщин мне лично жалко. Мужик на работе, где украсть нечего, находиться не хочет. Зарплата маленькая. А там где есть, что стырить – не ты один желающий. Ну, поворуешь маленько. Потом поймают и посадят. А выйдешь с зоны со справкой – так уже ни на какую работу не попадёшь. Всё. Ты уже проклятый. Да и вообще. Партия Ленина много придумала приятных и многообещающих лозунгов. Но за свободой нашей демократической следит тысячами глаз из обкомов, горкомов, исполкомов, КГБ, МВД. Тьфу, мля! Налейте мне в рот ещё полкружки.
А ты, Лёха, парень правильный. Мы знаем тебя. Это ребята про корысть твою несуществующую ляпнули не со зла на тебя лично. Ну, не любят они болтунов и демагогов из КПСС. Они настроили кучу гигантских комбинатов, электростанций и шахт с карьерами.
Всё хотят буржуям доказать, что советская власть – могучая. А про нас, муравьёв, не думают и ничего не доказывают. Дали учёбу бесплатную, медицину и жильё копеечное – да и хватит с вас. Вот у твоего тестя в доме сколько комнат?
– Пять, – посчитал Лёха. – Кухня шестая.
– А у меня одна комната в домике и коридор из фанеры. Причем он за свет не платит, да за воду. Государство за него платит. Потому, что в обкоме зарплаты маленькие. А у меня большие деньги. Иногда возле церкви рубля два за день набираю. Иногда ни хрена. Но зато квартплата дешевая. На хлеб с молоком деньги остаются.
– Не ходи в ихние структуры, Алексей, – подключился аккордеонист Валера. -Ссучишься – сам не поймёшь как. Ты не поддавайся, если уговаривать тесть будет. В эти обкомы да горкомы с исполкомами без тебя народу столько продирается! Жрут друг друга по пути на верха властные, потом по трупам придушенных конкурентов карабкаются к высоким креслам. И пока лезут вверх – и совесть из них вываливается и гордость мужицкая. А коммунизм этот – сказка для детей малых и взрослых дураков. Не будет никакого всеобщего счастья и рая земного. Брехня это лютая, не больше.
– Поехали теперь, – сказал Михалыч Лёхе. – Запрягай.
– Ну, спасибо вам за поздравление! – крикнул Алексей Малович. – Пусть у вас тоже все наладится и будет хорошо. Спасибо за советы и рассказы ваши. Всё запомнил. Всё пригодится.
Он попрощался с калеками, всех обошел и руки пожал. А пивника Джамала приобнял и шепнул на ухо.
– Всё нормально будет. Спасибо. Я ещё не раз приду к тебе с Михалычем.
– О чем говоришь, дорогой! – Джамал тоже обнял Лёху за плечи. – Всегда ждём! Приходите!
Бежал вниз Алексей быстро и молча. Ремня и тележки сзади не чувствовал. Будто один бежал, налегке. Михалыч, набравшись пива, похрапывал, не теряя равновесия в своей изумительной колеснице. Сзади снова играл аккордеон, смеялись отличные мужики из клуба инвалидов, а Лёха обгонял топчущих тротуар людей, спешивших как всегда неизвестно куда и зачем. Только Лёха один знал про себя – почему он торопится. Точнее, не знал, а думал так, что когда бежишь, то и время не пешком идет. Оно вместе с тобой несется и этот день закончится раньше, чем обычно. Вот так Лёхе хотелось, чтобы скорее наступило завтра. Чтобы ворвался он в день следующий, обычный для всех остальных, как в новую эру. В эпоху бесконечного семейного счастья.
10.Глава десятая
Примета такая была. Сейчас, наверное, пропала. Жизнь другая. А примета та существовала в прошлой жизни, в советской. В ней вообще всё происходило последовательно и равномерно. Без нежданных ударов судьбы по головам строителей социализма с коммунизмом. Так вот сама примета: если сегодня ночь у тебя без сна, значит, завтра дожидайся чего-то очень хорошего. И, наоборот, когда точно знаешь, что следующий день несёт с собой прекрасный подарок, то спать точно не будешь. Вот Лёха и глядел в потолок с подушки до утра. Мыслей в мозге не присутствовало никаких, но на фоне общего ликования всего организма они и не требовались. Уже всё продумано-передумано по сто раз. И доказано было предыдущими размышлениями, что хоть и резкий, хоть и неожиданный поворот приключился на широкой и гладкой пока дороге Маловича Алексея Николаевича, но в правильную сторону, где как раз и поджидает его случайно, считай, с небес свалившееся счастье.
Он лежал без движения и отслеживал глазами передвигающийся по потолку блик от тусклого света луны, ползущей по проторенной за много миллионов лет дорожке вокруг замечательной нашей планеты, на которой кроме испорченных деньгами и бессмысленной гордыней буржуйских стран есть великан СССР и социалистические братья и сёстры его по крови и духу.
Медленно смещался желтый блик от дальнего угла потолка к окну и пропал почти перед самым рассветом.
Спрыгнул Лёха с кровати, зарядку сделал и сбегал в совмещенный для всех гигиенических и физиологических надобностей санузел. Последней процедуре отдал он больше энергии, чем нужно было его вполне здравому смыслу. Зубы чистил он со всех сторон с таким остервенением и усердием, будто в ЗАГСе качество его как мужа будут определять по зубам. Так выбирают коня для долгой тяжелой работы.
В восемь часов, под непобедимо громкий и оптимистичный хор имени Пятницкого, от одухотворённости которого трясся при высоких нотах белый пластмассовый, прибитый к верхнему косяку двери, радиоприёмник, Лёха почему-то стал одеваться в торжественный костюм. Отутюжила мама всё, включая носки синтетические и галстук бордовый с тонкими розовыми строчками наискосок. Его всего за сорок минут подобрала к Лёхиному облику Надина мать родная и путеводная звезда Лариса Степановна.
Батя услышал сквозь голосовой надрыв огромного хора тот шорох, который создавал Лёха, влезая в штанишки, рубашку и пиджак чёрный с серебристым отливом.
– Эй, ты куда, орёл? – сказал отец с интонацией спящего глубоким сном человека. – Ты на другой что ли женишься? На предыдущей передумал? С другой раньше надо зарегистрироваться?
– Так это… – Лёха собрался и твёрдо заключил. – Женюсь на совместно одобренной коллективом невесте. Готовлюсь заранее. Вдруг галстук не так завяжу или рубашку застегну не на те пуговицы. Атак – будет время проверить. И у тебя, и у мамы.
Батя зевнул, почесал живот под белой майкой и глаза прикрыл. Лёха испугался, что стоя отец долго не проспит и рухнет на линолеум, возможно травмируется, а на свадьбе с разбитым лицом сидеть – только ужас наводить на гостей.
Батя! – крикнул Алексей Малович, воспитанный так, чтобы помогать людям хорошим, попавшим в трудную ситуацию.
– А чего орать-то? – открыл глаза отец. – Раздевайся. Мы поедем в одиннадцать. Сейчас почти восемь. Ты завтракать во фраке своём будешь или обляпаешь костюмец свой несоветский, как положено, за столом свадебным? Ну, соусом, скажем, или икрой красной. Собственно, можешь и чёрной. На костюме, правда, плохо будет видно, а рубашка от икры расцветёт такими дорогими пятнами, что…