И он тоже провалился в запах сандала и нового аромата – шашлычного. Шашлык на балконе жарил шофер Иван Максимович, удивительно устойчивый к коньяку и джину «Бифитер», которых он заглотил побольше остальных.
– Ребята, – мирно сказал Малович Алексей.– Там на столе море еды с питьём. Потому не надо меня тут кушать без соли и горчицы. Я по горкомам и обкомам отираться не буду. Никто из вас меня там никогда не увидит. А вот если в натуре вы не верите, что бывает любовь без козырного интереса, то не те книжки вы читали. И жили в экстазе, в предчувствии власти.
– Да ты философ, паренёк! – ехидно сказал маленький лысоватый молодой человек. – Вот не дай бог, Альтов сунет тебя ко мне в отдел. Я тебя и Спинозу заставлю наизусть выучить, и Гегеля с Фейербахом. У меня отдел промышленности. Я тебя зашугаю по заводам, мастерским и районным фабрикам.
– Ну, раз вы меня за холуя держите, то и выхода нет у меня, – засмеялся Алексей. – Я сейчас пойду к Альтову и настучу на каждого. Вы тут такую хрень порете, что по выговору-строгачу, считай, уже имеете. А кого-то он просто выкинет нахрен. На птицефабрику Бурановскую. Парторгом. Кур пересчитывать. А я мгновенно – на его место! А!?
Человек десять отделились от стенки и молча ушли за стол. Доедать. Допивать. Остались двое. Андрей Клавинец и Юра Латышев. Третий секретарь горкома ВЛКСМ, тоже выпускник пединститута.
– Чего они? – хмыкнул Лёха. – Сказать, что из зависти несли околесицу…
Так чего им завидовать? Они в больших кабинетах сидят при должностях властных.
– Тут дело в другом, – Андрей обнял Лёху за плечи. – Пойдём за стол. А потом сходим прогуляться на улицу. Я тебе и расскажу, какая ты у них заноза в задницах.
Через пару минут Лёха уже целовал жену и оправдывался за то, что с законного места новобрачного его сдёрнули на какие-то странные и злые разговоры.
– Ну, дорогой, это только начало, – тихо на ухо прошептала Надежда. – Судьба твоя привычная сейчас начнет мотать тебя между врагами, которых у тебя до сих пор не было, и друзьями. Вот их-то найти в нашем кругу – ох, проблема.
Лёха об этом не думал раньше и знать даже сейчас не мог, как она права.
11.Глава одиннадцатая
Вот были же когда-то свадьбы! Особенно в деревнях. Лёха с малолетства насмотрелся их, потому как дети сельские никогда не пропускали пожаров,
народных гуляний седьмого ноября да в Новый год, ну, и свадеб – это уж совершенно обязательно и безусловно.
Гульба кипела по всей улице, где стоял дом родителей жениха или невесты. Она бурлила, пускала пузыри кипятка, булькающего в пьяных дружеских эмоциях, она засасывала в себя всех, случайно проходивших мимо, накачивала их водкой и добротной закуской, после чего прохожие напрочь забывали, куда их несло до этого, а после полуночи их разносили по домам трезвые подростки-наблюдатели. Они сидели метрах в десяти от столов, вместе со взрослыми орали «горько!» и ели конфеты всякие, запивая их лимонадом. Тамада ещё до начала веселья пересчитывал пацанов и девчонок, таращивших глаза на измененных красивыми одеждами до неузнаваемости жениха с невестой, распоряжался тихонько обслугой, которая в больших носилках притаскивала детям ящики с лимонадом, да кульки с конфетами, пряниками и печеньем «Привет».
Там всегда было по три-четыре гармониста с баянистами, создававшими сумасшедшую какофонию, в которой гости и после «поллитры». употреблённой под душевные тосты, безупречно ориентировались и плясали под ту гармонь, которую лучше слышали.
Там всегда «воровали» невесту и жених часа три делал вид, что её ищет, хотя пацаны с обочины кричали ему чуть ли ни на ухо, в чьём дворе засели похитители с невестой, прихватившие для более приятного терпежа до раскрытия женихом преступления полную сумку с вином и пирожными для невесты, и с «московской» для себя. Потом жених выкупал уже почти жену так шумно и радостно, собрав вокруг мероприятия чуть ли ни всех гостей, что дальше свадьбу уже можно было и не тянуть.
Но до тех пор, пока не случалась чаще всего специально оговорённая обязательная драка, пока не начинали приставать к чужим женам подговорённые к охальничеству зелёным змием мужики, пока гости не постаскивали из тёмных закоулков к ногам молодожёнов гору подарков, закрывая ими молодых от всей гулянки – остановить свадьбу не представлялось возможным.
И угасала она только к утру вместе с прощальными бенгальским огнями, пьяными признаниями в бесконечной любви к новой семье и битьём пустой да всё ещё нагруженной посуды оземь на счастье. А также увядала свадьба вместе с коллективным вытаскиванием уснувших под столами друзей тестя, свекра да молодоженов.
И в финале выстоявшие разносили на горбах, или прихватив под плечи, падших от «московской» мужиков по домам в сопровождении плетущихся сзади своим ходом их довольных жен. Вот только тогда прерывалась свадьба до вечера, чтобы потом с тем же энергичным плеском эмоций продолжиться до следующего утра у невесты, если вчера гудела у жениха.
Лёхина свадьба больше всего смахивала на коллективное празднование дня рождения вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. Даже вдрызг набравшиеся коньяка, джина, виски, шампанского и ликеров гости вели себя благоразумно и продолжали культурно протирать губы салфетками. Никто не материл судьбу-индейку, недобитых буржуев и отсутствующих товарищей по нелегкому руководящему и направляющему труду. Никто не бил о паркет чешских и итальянских сервизов, не плевал на пол и не пытался петь за столом матерные частушки. Гости, после десятка обязательных «горько!» и сложносочинённых тостов, которые никто бы не повторил на трезвую голову, о молодых напрочь забыли и беседовали через стол с коллегами, которых редко встречали в обкомовских коридорах. Тарахтели о красивых женщинах, приезжавших в Зарайск на гастроли с ансамблем «Берёзка», которые гениально схороводили в «Сибирской сюите».
Жены в шутку шлёпали их по губам, инструкторы обкома от этого весело ржали. Вот, собственно, это и была вершина веселья. Часов с десяти вечера к подъезду как пули из автоматной очереди подлетали белые и серые «волги», вынимая из рядов гостей по паре. К половине двенадцатого в квартире остались Надины родители, братья Андрей с Ильёй, денщик, он же персональный водитель Иван Максимович. Который ждал, когда можно будет начать вывозить пустые бутылки, коробки и всё такое же, отслужившее своё. Ещё не успела уехать пара друзей Игната Ефимовича – Эйдельманы. Искренне и в доску свои ребята. Они помогали друзьям поправлять портьеры, правильно раскладывать подарки и тушить вонючие благородной пачюлей свечки.
– Ты сегодня дома ночуешь? – спросил Лёха жену.
– Ну, естественно! – услышала и впряглась в разговор Лариса Степановна. – Там у вас надо ревизию провести. Лишнее убрать. Чтобы вошла деревянная кровать двуспальная и платяной шкаф. Раньше-то суетились все. Некогда было поменять.
– Деревянная двуспальная откуда возьмётся? Мы ещё только заказали в мебельном. Отец заказывал. Будет через неделю, – Алексей сел на подоконник. Открыл форточку и закурил. Никто не возражал. Поскольку теперь Лёха – свой.
– И шкаф заказали, – Надя взяла маму за руку.– Тоже через неделю доставка прямо из магазина.
– Да и лишнего у меня в комнате нет ничего. Что убирать? И куда, главное?
Не на улицу же? – Лёха выпустил дым в форточку пятью большими кольцами.
– Да я посмотрела уже сама. Вместе с Людмилой Сергеевной, – Надина мама не переставала выравнивать скатерти.– Кровать я уже купила в спецторге. Завтра её привезут, соберут. Шкаф тоже купила. Трёхсекционный. Польский. Двое парней, которые обкомовскую мебель обслуживают, всё завтра соберут в обед. А до обеда надо убрать твой старый шкафчик, стулья старые и секретер. Он мешает. Да этот секретер, по-моему, пятидесятого года выпуска. Неудобный очень. На той неделе возьмём другой. Мама твоя согласилась уже.
– Тр-р-р! – Лёха обалдел и уставился на тёщу как в музее на разодетую скульптуру казахского воина прошлых веков. – Вы-то почему купили кровать со шкафом? От вас подарков и без них – в сундук не влезет. Кровать под себя мы сами выбрали. Я на неё деньги копил с июня. На шкаф у друзей занял. Не надо нам ничего привозить. Отмените. Надь, чего молчишь-то?
– Я не знаю, – сказала Надя и стала в пол смотреть. – У мамы вкус отличный.
– Ну, так и чего теперь? – Лёха даже покраснел слегка. – И у меня замечательный вкус. И потом, мы сами себе жизнь будем обустраивать? Или уедем в свадебное путешествие на месяц, чтобы нам тут всё вылизали, коврики кинули на стенки да на пол, кроватку застелили пуховыми перинами из Польши или Болгарии? Магнитофон мой выкинут. Ибо старый магнитофон. Книжки сожгут. Я, сто процентов, не те книжки читаю, какие нравятся моей тёще. Сжечь их нахрен! Купят нам полное собрание сочинений Ленина и Сервантеса с Дюма-отцом. По пятнадцать томов с каждого. Остальное – учебная литература по английскому языку. Её, небось, в спецмагазине тоже полно. Там только, может, пулемётов нет и мин противотанковых.
– Алексей! – строгим, громким, но ровным голосом остановила разогнавшегося Лёху тёща. – Насчёт свадебного путешествия мы с Игнатом Ефимовичем уже решили вопрос. Сейчас учебный год. Не до путешествий. А в июле поедете на «Золотые пески» в Болгарию. Мы там много раз отдыхали. Прелесть. А что касается обустройства жилья нашей дочери – то уж позволь тут нам решать. У Нади совсем другие задачи. Знать в совершенстве язык и уйти с этими знаниями в науку.
Братья Надежды молча сидели на диване и не вставили ни слова. Ни за. Ни против. Так, похоже, было установлено в семье. Всё решают родители и решения их не подлежат ни сомнению, ни обсуждению, ни, тем более, возражению. Но Лёха этого не знал, конечно. И хорошо, что Надя его не предупреждала о родительском волюнтаризме раньше.
– Насчет того, куда ей идти, в науку или мимо неё, пусть Надежда и соображает сама, – Лёху неожиданно разозлил этот разговор. Даже свадьба официально ещё не кончилась, а начальная часть семейной жизни уже была в кулаке у Ларисы Степановны. Тесть тоже сидел на диване с сыновьями молча. Как на докладе Брежнева. Слушал внимательно и согласно щурился. Только что разве не записывал речей её мудрых. Видно, семейное главнокомандование у него жена отобрала. Хватит ему власти над всей областью.
– Кровати, шкафы и другую фигню я сам могу покупать, собирать и переставлять куда нравится, – понесло Лёху. Он оторопел настолько, что глубоко затолканную обиду свою за родственников и за недоверие к нему и до свадьбы, и после неё вытащил рывком на волю. – Секретер свой выкинуть я не дам. У себя дома можете начинать хоть сейчас всё выкидывать. А у меня я сам решу, что, куда, когда и как. Кровать мы возьмём ту, которую сами выбрали. И шкаф. Соберу всё сам. Как жить, что делать, кем работать после института, мы тоже придумаем с Надеждой сами. Куда ездить или не ездить отдыхать – вообще дурацкая тема. Мы, бляха, ещё не устали ни от чего, чтобы париться на «Золотых песках». На Тобол сходим, если надо будет. Прекрасный пляж. Надя, так или нет?
– Мама за нас переживает. Хочет как лучше, – засмущалась Надежда. – У тебя никто не отнимает обязанности мужа, но сейчас трудная пора. Учёба, выбор пути дальнейшего. Мы обидим родителей, если откажемся от доброй помощи пока нам трудно. Денег нет. Учебой по горло заняты. Ну, не знаю.
– Мы же вон с Андрюхой не пропали, – вставил слово младший брат Илья. – В семнадцать лет пошли в общагу жить. На стройке работаем. Денег у родителей не просим. Спим на казённых койках. Живые. Ничего. Ты, мам, у ребят отберешь сейчас право на собственный голос и свои решения. Лучше не будет.
– Идите уж. Вон в ту комнату. Советы давать и критиковать вы знаете как, -
тёща слегка дёрнулась.– Вы мужчины. Поэтому мы вас не водим за ручку.
А Надя – домашняя булочка. Её надо вести.
– Лёха тогда зачем? – то ли просто спросил, то ли подколол мать Андрей. – Лёхе тогда гувернантку надо нанять. Готовить ему будет, стирать, убирать. Ну, там, ещё что-нибудь. Комплексное обслуживание, короче. А Надюха пусть только книжки по английскому листает.
Они поднялись, попрощались.
– Домой мы пошли. Вас слушать нет удовольствия. И ты, мам, не права.
Они ушли. Игнат Ефимович закрыл за ними дверь и тоже скрылся в своей комнате. Через пять минут в дверь позвонили. Это пришли четыре девушки из обкомовской столовой. Посуду мыть, убирать, порядок наводить.
Лариса Степановна позвала молодоженов в свою спальню. Там было тихо.
– Вот я же на вас не обижаюсь, что вы нас обманули с беременностью, – она села на маленький бархатный диван напротив трюмо. – А могла бы. Так ты, Алексей, гонор свой придержи. Мы помрем – катитесь дальше сами. А пока я живая – за дочерью буду ухаживать. Я мать. Вот родите своё дитя, поймёте, что есть такое – любовь к ребёнку. Она всепоглощающа и слепа. Пока я жива, а дочь моя студентка беспомощная в жизни, я буду курировать её правильный курс движения.
– Приехали, – сел на кровать Лёха. – А я тогда тут каким боком вообще? Ребенка сделать и всё? Это моя эпизодическая роль?
– Лёша! – воскликнула жена и дернула его за рукав. – Остановись, Алексей!
– И то верно, – тёща поднялась и поправила перед трюмо коралловые тонкие бусы.– Брачная ночь первая у вас была не раз уже. Так что ты, Алексей, иди домой. Поздно уже. Родители не спят. Ждут. А завтра и послезавтра мы Надю перевезём. Поживёте пока у вас.