Он не закончил мысль и побрёл в тот же санузел для выполнения комплексных задач. А мама на кухне чем-то звенела, чем-то стучала и напевала любимую бабушкину польскую песню, которая вместе с приятным запахом корочки на жареной картошке и котлет пожарских несла из кухни уют по всей квартире.
– Ты, Алексей, смотри там! – голосом учительницы младших классов изрекала важные напутствия мама. – В ЗАГСе и на свадьбе никаких фортелей не выкинь. Не остри. Место не то. Неизвестно ещё – подойдет им твоё остроумие или нет. Там весь народ из обкома партии. Я, например, не знаю, разрешают им там юморить вообще или не поощряют хихиканье. Государевы люди. Задачи большие решают, строгие, важные. И самое главное, больше там обнимай Надю свою и целуй. Слова замечательные всем про неё говори. Вот это – обязательно.
– Ему обязательно надо только на свадьбе быть. Ну и в ЗАГСе, конечно. – засмеялся батя. – И не ешьте сейчас много. Там за столом набьёте себе пузо дня на три вперед.
– А ты что, есть там не будешь? – насторожилась мама. – Знаю я тебя. Не любишь при чужих есть. Но тут надо. А то подумают ещё…
– Я и пить буду, – ещё веселее засмеялся батя. – Мы-то в редакции «московскую» в основном после работы помалеху трескаем, да двенадцатый портвейн с Ильхамом Шамуровым. А он-таки не дядька с улицы. Зам главного, однако. А на свадьбе, бляха муха, подозреваю, кроме конька с пятью звёздами и ром будет, и джин. Может, даже виски. Ни разу не пил.
– И не пей, – воскликнула мама. – Пригуби шампанского да граммов пятьдесят коньячка. И всё. Ты же не с Гришей Гулько во Владимировке гуляешь, брагу с ним глушишь. Неделю потом кислым тестом от тебя несёт. Дышать нечем.
– Э-э! – вставил слово Лёха. – Давайте, поругайтесь ещё. Придёте на свадьбу как прямо с похорон. Собирайтесь лучше. Ты, мам, час только причёску делаешь. Батя бреется почти столько же. До угробления микроскопического намёка на волосок. Опоздаем нафиг. Не хватало ещё.
Отец посмотрел на себя в маленькое круглое зеркало, висевшее зачем-то на кухне над маленьким холодильником «Саратов-2»
– Да, блин. Автобусы сейчас ходят как приятные новости о снижении цен и повышении зарплат. Редко и нерегулярно. Раньше и с тем и с другим полегче было. Ещё лет десять назад. Да…
– Ах! – вспомнила мама. – Нам же, ко всему прочему, ещё и с пересадкой ехать. Прямого автобуса до ЗАГСа нет отсюда.
И в половине десятого все бросились аккуратно, но всё же лихорадочно собираться.
– Пудра! Вот тут пудра вчера лежала. Не та белая. Розовая. Выходная, – металась мама пока не нашла.
Отец побрился на удивление оперативно. Минут за двадцать. А ещё через десять минут вышел в зал при таком сногсшибательном прикиде, что Лёха непроизвольно выдохнул: – Ну, па, ты как народный артист СССР. Нет, как премьер-министр Англии. Я по телевизору видел. Голубая прямо кровь, белая прямо кость!
Отец пропустил двусмысленный комплимент мимо ушей и стал внимательно разглядывать маму, одетую в бирюзовое моднейшее платье, сшитое на своей машинке «зингер». Под причёску она воткнула шиньон, в платье вставила ещё пока модные плечики, туфли сделали её выше сантиметров на семь, а бусы из искусственного жемчуга красотой могли наповал поубивать всех тёток на свадьбе. А это ж не просто тётки, как во Владимировке, а жены инструкторов и заведующих отделами обкома да горкома. Могла мама почти обезглавить власть местную, так как ни один чиновник без подсказок и корректуры жены не решал даже простых государственных вопросов.
– Люда, ты, блин… – отец пошевелил в воздухе всеми пальцами. – Вот это скинь обратно в шкатулку. Нацепи цепочку. Помнишь, я дарил на восьмое марта? Ну, вот эту, серебряную с кружком внизу, в котором красная звезда переливается. И к публике как раз тематически подойдет, и к платью.
Мама без особого желания поменяла украшение. Сели перед дорогой. Минуту положенную соблюли молчанием, надели плащи выходные, модные, из тонкой неизвестной ткани бархатистой. Лёха плащ болоньевый тёмно-зелёного цвета накинул.
– Ну, дай бог, чтобы всё прошло, как у меня показательный урок для комиссии ГорОНО, – сказала перед дверью мама, в бога сроду не верившая и ему не доверяющая.
– Если я не напьюсь, все хорошо пройдет. Как по нотам. До, ре, ми, до, ре, до! – пошутил отец.
Вот эти «до, ре, ми…» у музыкантов на их жаргоне считались лёгким, беззлобным матерком. Лёха с мамой это знали, но портить бате настроение нудными замечаниями не стали. Пусть оно у него останется хорошим.
Через двадцать минут они втиснулись в просевший от обилия пассажиров горбатый ЛаЗ и, пытаясь не помять праздничное своё одеяние об тесный, сплоченный стихийный коллектив, тронулись к неизбежному как грядущий коммунизм, к абсолютно новому и непредсказуемому ни звёздами, ни чертями да ангелами торжеству рождения под марш Мендельсона новой счастливой советской семьи.
– Ничего, – простонала мама, отклеиваясь сразу от двух тёток, прилипших к ней после прыжка автобуса через стандартную зарайскую колдобину в асфальте. – Пересядем на центральный автобус «Вокзал- Тобол» – легче поедем. Их по улице Ленина катается штук двадцать. Центральная трасса городская. Почти пустые автобусы.
Но эта радость ждала их на перекрёстке улиц имени какого-то незабвенного девятнадцатого августа и вождя В.И.Ленина. До того места надо было суметь добраться без больших потерь и невосполнимого урона. Лёха всегда бегал на ногах по всему городу и автобусный тихий ужас был ему известен только по рассказам постоянных потерпевших. Всех, кому давка автобусная была прописана судьбой, которая устраивала их на работу подальше от дома. И эти люди искупали свои грехи вольные и невольные не молитвами, а пыткой в общественном транспорте. Более эффективного способа выдавить, вытрясти, вышибить из пассажира, вдавленного в соседних страдальцев, всю нечисть из душ грешных, не было. Только утренние и вечерние автобусы. За день человек нарабатывал пару-тройку пустяковых мелких грешков и они по дороге вылетали на грязный автобусный пол, отжатые прессом разнокалиберных тел, сдавленных в одно общее, огромное, натужно дышащее тело. Даже зона очень усиленного и идеально строгого режима не душило зеков неволей так страшно, как городской автобус. Зато на работу и домой народ приходил безгрешным, как новорожденное дитя. Для советских людей общественный транспорт был земным чистилищем. Заработал грешок с вечера до утра дома – к рабочему месту приедешь ангелом. Рабочий будень обязательно подкинет тебе хоть дохленький, но всё же грех. Но пока домой едешь меж трущихся друг об друга, подпрыгивающих и сдавливающих тебя
мирных граждан, на выходе ты снова чист душой. А это для строителей коммунизма главное: не иметь провинности греховной перед партией, властью советской и основоположниками марксизма-ленинизма.
Выплюнул автобус семью Маловичей на углу центральной улицы Ленина. От угла до ЗАГСа километра три было. Лёхе – минут десять лёгкого бега. Но солидные взрослые даже по приговору Верховного суда нестись на своих двоих по главной улице, где могли встретиться друзья и знакомые, не смогли бы. Даже если бы приговор был по расстрельной статье.
– Бляха-муха цокотуха! – тихо вскрикнул отец, расстегнув уложенный в разновеликие складочки свой бежевый красавец плащ. – Как идти в ЗАГС?
Люда, осмотри костюм.
Мама подняла заднюю полу плаща, потом оглядела батю спереди и громко ахнула. В одежде, испытанной автобусной давкой, отец неотличимо смахивал на «бича», живущего под мостом через Тобол. На отдраенных ваксой туфлях его стояло попеременно человек пять минимум. Они больше не имели ни блеска, ни определенного цвета, ни формы туфлей. Пиджак и брюки, если не доставать из нагрудного кармана и не показывать всему народу удостоверение корреспондента областной газеты, рассказывали чужим глазам, что дядька в этом костюме находящийся – ханыга, пьянь и рвань, которого даже «бичи» под мост ночевать в таком безобразном одеянии не пустят. Отец осмотрел травмированные брюки с пиджаком, посчитал, загибая пальцы, зигзаги складок на добротной шерстяной ткани и отошел от Лёхи с мамой метров на десять. При нас он никогда не матерился.
– Вот мы для них и так – второй сорт, – сказал он, после того как осквернил сентябрьский чудный воздух заковыристым многоэтажным матом, накопленным в родной деревне Владимировке ещё с юности. – А в таком виде нас и на порог не пустят. Да и в ЗАГС тоже. Ты Людмила, платье-то своё покажи. И ты, Алексей, дай на костюм свой глянуть. Платье мамино пересекали спереди две ужасных складки, одна из которых часть подола подняла сантиметров на десять.
– Вульгарно, – оценила мама последствие поездки в тесном контакте с автобусным населением. – Чулок порвали правый. Но чулки я запасные взяла. Это хорошо. А у тебя что там с костюмом, Алексей?
– Да нормально, – Лёха отряхнул пыль от большого мужицкого ботинка со штанины.
– А ты плащ сними, – батя взял Лёху за шкирку и выдернул его из болоньи, которая сама по себе напоминала салфетку, от души смятую после стирания с губ следов сытного обеда.
Костюм со всех сторон напоминал комбинезон сантехника, который только что прополз по канализационному каналу и вылез из люка. Он и вдоль и поперек был отмечен вмятинами, косыми морщинами и лоснился потертостями.
– Ну, что? Обратно ехать и гладить всё? Так не успеем на регистрацию, – мама присела на скамейку возле остановки.
– Может, в ЗАГСе утюг попросим да отпаришь всё? – предложил батя.
– Точно! – обрадовался Лёха. – В ЗАГСе утюг точно есть. Они тоже на работу в автобусе ездят. Погнали!
Тут и автобус «Вокзал-Тобол» на горизонте заколыхался голубым миражом. Маловичи перебежали на другой угол и через пять минут уже ехали в полупустом салоне к месту торжественной регистрации брака.
– Возле ступенек ЗАГСа топтался Лёхин «дружка», свидетель подлинности незабываемого события и институтский друг Вова Трейш.
– Альтовы приехали уже? – пожимая Вове руку, быстро спросил Лёха.
– Нет там никого. Ещё же полчаса до регистрации.
– А ты чего так рано припёрся? – Лёха угостил Трейша сигаретой. Закурили.
– А чего дома торчать? Тут я предыдущую пару посмотрел. Народу с ними было – непонятно, как все втиснулись туда. Я заходил. Три комнаты. Одна большая со столом под красной скатертью. А две махонькие как у меня дома спальня, – Вова выпустил три больших кольца дыма и засмеялся. – Ваша команда, видно, вообще наполовину только влезет.
– Пошли, – махнула мама с крыльца. – Да бегом же! Может, успеем.
Заведующая конторой, заключающей браки, оказалась тёткой отзывчивой. Выдала маме утюг, кусок марли и глубокую чашку с водой. Только Людмила Сергеевна разровняла последнюю глубокую морщину на батиных брюках, только все отряхнулись, покрасовались перед зеркалом и начистили специально лежащей на полочке сапожной щёткой туфли, тут и взвизгнули тормоза трёх черных «волг» на площадке перед крыльцом. И видно было в окно как степенно, с торжественными улыбками и цветами наперевес шла на мероприятие красиво одетая бригада родственников невесты, «дружка» её Валька Поздняк из их группы, братья Надины – Илья с Андреем и лучшие друзья Альтовых супруги Эйдельман. Исаак Абрамович и Элла Моисеевна.
Они ввалились в тесную прихожую и стали обниматься по очереди с семьёй Маловичей и вынужденными свидетелями незабываемой гражданской акции Вовой Трейшем и Валюхой Поздняк.
– Начало торжественной регистрации – через десять минут. Готовьтесь не спеша, – взволнованным голосом объявила заведующая и пожала руку почему-то одному только Игнату Ефимовичу Альтову.
– Ну, ты как? Волнуешься? – спросила Лёху невеста, оставляя на губах и щеках жениха мягкие розовые отпечатки помады со своих красивых губ.
– А чё мне волноваться? – засмеялся Лёха. – Пятый раз уже регистрируюсь. Привык, блин.
– Вот как дам сейчас! – тоже засмеялась Надя. И погладила его букетом цветов по аккуратной прическе. – Как тебе платье? Фата?
– Ничего, целые, не рваные, не помятые, – Лёха нежно прижал её к груди.
И тут неровный шум, созданный торжественно возбуждёнными представителями сторон, перебил громкий и величественный марш Мендельсона, который мгновенно вышиб слезу радости из глаз прекрасной половины поместившегося в ЗАГСе человечества.