– Ваш выход, молодожены! – махнула рукой из-за стола заведующая, официальный регистратор перехода жениха и невесты в более престижные статусы мужа и жены.
Всё. Торжество грянуло как сотни литавр на самом значительном параде мирового масштаба.
Но это сначала и с непривычки так резво и бурно плеснулись эмоции у Алексея и Надежды. Взрослые переминались с ноги на ногу, стоя в два ряда от стены до стены. Но признаки волнения были сглажены у них опытом жизненным, воспоминаниями о собственной регистрации и уверенностью в том, что жених перед тем, как надеть кольцо на пальчик невесте, не рванёт прыжком к окну, не вышибет лбом раму со стеклом и не исчезнет, подлый, навсегда. Не осрамит, то есть, реноме без трёх минут жены и доверчивых без тех же минут близких родственников. А невеста, не вскрикнет отчаянно: «Ах, пропади оно всё пропадом! Я давно и взаимно люблю другого!» И не накинет кольцо на толстый палец Лёхиного «дружки» Вовы, да и не утонет в его
объятьях.
А потому стояли взрослые смирно до того момента, когда Надежа бархатным голосом подтвердила регистраторше, что не против взять в мужья Алексея Маловича. Да и Лёха не стал кобениться, а громко и отчетливо сообщил, что вполне согласен, чтобы надежда Альтова стала его женой. Заведующая быстрым, но элегантным движением сунула им под нос коробочку с красным бархатом внутри, на котором сияли серебряными слитками счастья два обручальных кольца.
И только после того как ни жених, ни невеста не перепутали ничего, а надели друг другу кольца на правильные пальцы, тётка громко заявила всем, что с этого момента она лично от имени и по поручению нашего государства объявляет Лёху с Надей мужем и женой.
Вот тогда и рванулась небольшая, но уже сплошь родственная толпа к молодоженам, набрасывая на них неизвестно кем припасённый серпантин, конфетти и маленькие золотистые звёздочки из тонкой фольги. Звездочки зависали на фате, платье, костюме и галстуке, переливаясь ярко, радостно и оптимистично. Молодых поцеловали все, даже регистраторша. Потискали от души под общий собственный гул, состоящий из слов поздравления, одобрения, и стольких всяких пожеланий, что если не записать их сразу, то в жизни не запомнишь. А, значит, и не выполнишь.
Потом отец, он же свёкор и отец, который тесть, лихо пульнули к потолку пробки от шампанского. Все хлебнули из бокалов хрустальных, перецеловались по новой все со всеми, поблагодарили заведующую и само великое событие бурными аплодисментами и возгласами «ура!», «счастья молодым!» и «детишек чтоб побольше!». После чего тонкой струёй вылились из ЗАГСа и стали рассаживаться по черным «волгам». Родители и новенькие, свежеиспеченные муж с женой – в первую сели. Вместо четырёх пассажиров вышло шесть. Плюс шофер.
– Нормально, – сказал водитель Иван Максимович, тоже приголубивший фужер шампанского. Он отловил боковым зрением вопрос в глазах Лёхиной мамы. – Нам можно. Никто не тронет.
Остальные втиснулись в две следующих машины и только трое – «дружки» да самый старший брат Нади Андрей сидеть на коленях чужих не решились и пошли пешком к памятнику Ленину возле обкома партии. Кортеж сделал необходимый по ритуалу виток вокруг центра города, громко сигналя и волоча за собой взволнованные встречным ветерком розовые и голубые ленты, привязанные к антеннам радиоприёмников, а также защёлкнутые багажниками. Цветы к ногам Владимира Ильича бережно опустила молодая жена. Большой букет из красных и белых гвоздик, который удивил всех многочисленных прохожих, поскольку в это время в городе гвоздик не могло быть в принципе. Грузия ещё не наладила налёты спекулянтов, а Голландия в те годы вряд ли знала о существовании Зарайска вообще. Потом все поклонились вождю мирового пролетариата, Лариса Степановна начала было напевать «Интернационал», но, не поддержанная большинством, успокоилась, первой села в авто и за ней укомплектовались все остальные. Вскоре на площади стоял, овеваемый сентябрьской прохладой, товарищ Ленин в лёгком пиджачке и с кепкой, зажатой в протянутой к Тоболу руке, да гуляющие по площади либо бездельники, либо граждане, культурно проводящие свой выходной день.
Сама свадьба не стоит подробного описания. Тамада был свой. Лучший друг Альтова – Исаак Абрамович Эйдельман, директор НИИ технологий строительных материалов. Вот не закинул бы его в этот кабинет мудрый и проницательный Совет Министров КазССР, то, очень вероятно, трудился бы дядя Исаак массовиком-затейником в парке культуры и отдыха, который во всех почти городах огромной страны носит имя Горького. Он был от лысины до каблуков пропитан остроумным и приличным юмором, он знал, похоже, все существующие тосты, пословицы, поговорки и бесподобно умел то будоражить празднующий коллектив, то успокаивать его для неторопливой еды с запиванием её выдающимися спиртными напитками. Лёха видел это до свадьбы не раз, когда обкомовская компания собиралась на даче Альтова или самого «царя-батюшки» Бахтина, первого секретаря. На свадьбе он, кстати сидел не на троне царском-секретарском во главе стола, а где-то посередине, рядом с женой своей, милой, доброй и скромной Ниной Ивановной. Остальные расселись по ранжиру. По правую руку от Бахтина – заведующие отделами. По левую руку Игната Ефимовича – инструкторы разных отделов. А там уж и все остальные. Родителей Лёхиных посадили в конце стола рядом с водителем, братьями Нади и «дружками», которые как мавр – сделали уже своё дело и могли бы уходить. Но им положено было этикет соблюсти и выпить-закусить с народом в едином порыве.
Всё шло как в лучших домах международной знати. Все культурно выступали с поздравлениями, называли подарки свои, оставленные в одной из комнат и желали долгой счастливой жизни в любви и согласии при большом количестве нарожденных детишек. Пили, ели, пели, танцевали и, забыв про молодых, с упоением спорили о насущных делах своих руководящих. Надя с Лёхой вытерпели с десяток «горько!». После чего сидели тихо. Наблюдая за веселием, бурлящим в их честь.
Алексей долго смотрел на батю с мамой. С ними никто не разговаривал. Темы общей не было. Ни отец, ни мама не смогли бы поддержать ни один из полупьяных аппаратных споров. А заведующим отделами и инструкторам некогда было тратить время на беседы в рамках, отгороженных от задач руководством областью. Да, собственно, и не знакомился с ними никто. А Надиным родителям было просто некогда сводить своих новых родственников с большой оравой правителей среднего звена. Отец с мамой в самом начале сказали каждый по поздравлению и пожеланию. На этом видимость их присутствия и остановилось. Замерла. Батя выпил рюмки три виски, о чём мечтал, и сидел тихо, не ел почти ничего и о чем-то думал. Мама Лёхина протирала салфеткой красную звёздочку на своей цепочке так долго и старательно, будто выполняла важное правительственное задание. Тяжко и грустно было Алексею видеть своих родителей, никому здесь не интересных и не нужных. Зрелище это было обидным и унизительным. Так считал, наверное, только Лёха. Ну, отец, наверняка. Ну, мама тоже. То есть, абсолютное меньшинство, совершенно незаметное на фоне дружного, спаянного и споенного коллектива главной конторы области. Родители Алексея были столь явно чужими на этом празднике новой семьи, что Лёхе было физически больно глядеть на них и стыдно так, будто вина за такое унизительное игнорирование Николая Сергееевича и Людмилы Андреевны висела гирей двухпудовой на его шее.
Вскоре Первый и самый главный – Бахтин, один из лучших друзей Леонида Ильича и «бог» Зарайской области вместе с супругой тихо и незаметно ушли домой по-английски. Без «до свиданья». Бахтин только Лёхе с Надей подмигнул перед уходом и большой палец вверх поднял. Одобрил, значит, и семью молодую да и показал, каким видит их светлое будущее. Когда он ушел, оставшиеся расслабились, песни стали петь громче, танцевать азартнее, насильно кормить своих жен и вливать в них благородные напитки. Часа через четыре после первого тоста и приказа – «горько!» упорядоченное поначалу состояние гостей нарушилось. Женщины убегали курить в пустую комнату, где лежали большой горкой всяческие подарки, а мужики оккупировали лестничную площадку, где не было соседей, курили там толпой, травили похабные анекдоты, сплетничали про знакомых из горкома, облисполкома и было им хорошо. Хорошо выпить на чужом празднике было и приятно и экономно. Минут через тридцать после ухода Бахтина отец Лёхин подошел к своему новому родственнику Альтову Игнату Ефимовичу и протянул ему руку.
– Мы пойдем, наверное. Спасибо за всё. Мне завтра в семь утра на автобус в Бурановский район надо успеть. Срочная командировка.
– Ну, надо так надо! – Альтов пожал отцу руку. – Я машины, правда отпустил. Один Иван Максимович остался. Но он напился уже крепенько.
– Да что вы! – тихо воскликнула мама. – Мы сами. Спасибо Вам за хорошую организацию свадьбы. До свиданья.
Лёха проводил родителей на улицу. Вышли молча. Постояли пару минут.
– Вы извините, что… – начал Алексей.
– Ты-то тут причем? – отец взял его за руку. Пожал. Мама поцеловала ласково.
– Всё, что положено Юпитеру, не дозволено быку, – хмуро засмеялся отец. – Не бери в голову.
И они пошли на остановку.
– Я ночевать домой приду. Один, – крикнул Лёха.
– Давай, – отец обернулся. – Ключ я выну. У тебя свой есть.
Лёха постоял ещё недолго, плюнул под ноги, выматерился как любимый его дядя Вася из Владимировки. Смачно, зло. И пошел на свою свадьбу. Доигрывать роль счастливого молодого мужа. В чем его муторное и реактивное сознание в глубине глубокой уже явно и неприкрыто сомневалась.
То, что на свадьбу не позвали ни подружек Надиных, ни Лёхиных друзей да родственников, как-то уже тише корябало самолюбие. Не раздирало в кровь тонкие и хрупкие стенки мешочка, висящего под сердцем, в котором, как в заключении, жила душа.
– Ладно. Как-нибудь приглажу этот казус, – не сомневался Лёха. Вся родня у него была доброй, потому, что к самым разнообразным несправедливостям привыкла как лошадь к сбруе. А чего, действительно, можно поправить и улучшить обидами и отвращением к унижениям? Да ничего. И войной на обидчиков не пойдешь, потому как кончилась война двадцать четыре года назад, а новую гражданскую замесить в счастливом советском обществе – глупость дикая. Да и себе дороже выйдет. КГБ – это ж целый рентгеновский аппарат, который насквозь тебя видит. МВД тоже в подзорную трубу отсматривает любые отклонения от норм советской морали и коммунистических заповедей. Потому никто из Маловичей и Горбачёвых, основоположников самодостаточного сильного клана, долго зла ни каких чертей безмозглых и, наоборот, умных, но спесивых людей не держал. Лёха был из этого гнезда и жил хоть и своим умом, но по правилам чести и достоинства всех своих. Родных. Альтовы, хоть и позволили Надежде выйти замуж за не пойми кого, то есть, за нормального парня, но всё равно типичного представителя неразличимых ни статусами, ни значимостью простецких народных масс. Ради счастья и процветания безликих серых граждан великой страны и были забиты все большие и маленькие города огромным количеством служителей аппаратов КПСС, советской власти, комсомола и профессиональных союзов. Правящих с разных высот товарищей накопилось к началу семидесятых годов так много, что если всех людей построить в одну шеренгу, то увесистой единицей сообщества правителей будет каждый четвертый. Ну, может, пятый. До фига, в общем.
Вот эти размышлениями на горбу нёс Алексей Малович с улицы по лестнице до самой площадки второго этажа. Она была забита молодыми и совсем взрослыми мужиками. Курили, гоготали, как пацанята из второго класса ржут в кино на индийском фильме, в котором долго поют и после этого ещё дольше целуются. Ограничений до шестнадцати лет у зарайских киношников не было. Лёха поднялся на площадку, закурил и некоторое время слушал всякую хрень, которую несли съевшие по бутылке армянского с иголки одетые и выдающимися парикмахерами окультуренные инструкторы горкома и обкома, заведующие отделами и два комсомольских вожака города. Одного Лёха хорошо знал. Он в прошлом году закончил истфак педагогического. Тут же какая-то сила небесная посадила его сразу в кабинет второго секретаря горкома ВЛКСМ, а через пару месяцев он уже обживал здоровенный зал с Т-образным столом, в котором можно было сделать уютный легкоатлетический манеж. В прошлом году они с Лёхой пару раз играли в одной институтской футбольной команде. Заняли второе место в области.
Там и познакомились. Звали его – Андрей Клавинец. Работал неосвобожденным секретарём комсомольской организации института. Говорили, что отец его – первый заместитель председателя Совета министров в республике. Ну, говорили и говорили. Лёхе это всё было не интересно.
– О! Молодой муж! Ты откуда? Свадьба же вроде вон там. И жена твоя одна рыдает, – радостно сказал Клавинец Андрей. – Ты всё так же не пьёшь? А то бы врезали стакашек за счастливую семейную жизнь. Я этой жизнью уже четыре года маюсь. Вспотел от неё.
Все дружно заржали. После чего мгновенно стихли все. Будто невидимый дирижер палочкой махнул. Всё, мол, конец музыке! Кода! Все подряд поздоровались с Лёхой за руку. Даже имена называли, которых он в сумбуре этом не запомнил, конечно.
– Ну, так ты как, Алексей, настроен? Институт заканчивать будешь или на заочное перейдешь? – спросил молодой высокий парень лет тридцати.
– Да на инязе нет заочного, – Лёха внимательно оглядел всех, потому, что они сделали по шагу назад, к стене, и он оказался в центре круга. – Закончу, конечно. Потом в газету областную буду пробовать устроиться. Корреспондентом. Я и сейчас репортажи туда пишу. Ничего, публикуют пока.
Стало так тихо на площадке, что, когда выглянула Надежда, потерявшая на время мужа, то ахнула.
– А что? Случилось что-то?
– Надь, нормально всё. Сейчас приду. Подожди чуток, – Лёха подошел и поцеловал её, пальцем приподняв полог фаты.
– А ты что, действительно её любишь? – спросил кто-то совсем юный в блестящем синем костюме.
– Не понял, – Лёха выпрямился и сунул руки в карманы.
– Ну, успокойся, Алексей, – засмеялся мужик постарше. – Коля шутит так. У него юмор, как у всех инструкторов отдела пропаганды. Он и сам не прочь был бы на Надежде жениться. Но ты шустрее оказался. Ну, серьёзно, ты хоть парой слов скажи, как тебе удалось влезть в семью Альтова. У нас многие хотели бы к ней клинья подбить. Не получалось. Она никого из нас в упор не видела. А ты что за герой? Джеймс Бонд, ёлки зелёные!
– Я с ней на сельхозработах познакомился. Сразу после абитуры, – Лёха облокотился о перила над ступеньками. – Там и полюбил. Там и пожениться решили. А кто у неё отец – понятия не имел. Не спрашивал, а она сама тоже не говорила.
Мужики стали интеллигентно покашливать, закурили снова все.
– А ты сейчас представляешь, какие широкие ворота раскроются теперь перед тобой? – спросил красивый сорокалетний мужчина с волнистым, спадающим на глаза волосом. – Будем знакомы. Я завотделом культуры обкома. Пробивался на эту работу в поту и страданиях. Все круги партийного
ада прошел. Друзей кучу потерял. Жена ушла. В заводском парткоме шестерил три года. В рудоуправлении секретарем пару лет пахал. Здоровья в цехах потерял не меньше, чем работяги. В трёх гнилых районах оттрубил инструктором и завотделом сельского хозяйства. И, мать его, случайно! Случайно, говорю, целую неделю сопровождал Самого. Бахтина, значит. По полям нашим и совхозам. И он меня заметил. Сам! Расспросил в машине про биографию мою и предложил место инструктора в обкоме. В отделе культуры.
– Ты, – сказал Первый, – импозантно выглядишь. Само олицетворение культуры.
И через месяц меня вызвали. Сижу вот, поднимаю культуру выше любой крыши. Поправляться стал. А пока шарошился по районам, семь килограммов слетело с меня как птички с провода. Вот. А ты, стало быть, минуя низовую работу чёрную – сразу в князья?! Охмурил девку – и в дамки с двух ходов? Ну, ну… Таких в наших кругах, сам понимаешь, не особо уважают. Отлизать задницу боссу под предлогом любви к его дочери – это очень грязный ход, мальчик.
– Можно, прежде чем отвечу на все твои тупые вопросы и предположения, я тебе, поскольку ты зав.отделом культуры, очень культурно набью рыло? – Лёха сделал шаг вперед.
–Алексей, тпру-у! – взял его сзади в обнимку Андрюша Клавинец, первый секретарь горкома комсомола. Он Лёху знал дольше остальных и легко поверил, что рыло будет набито быстро и ощутимо. – Гена лишку принял на грудь. Ты иди, Геннадий, покушай, жену свою попроведуй, граммов сто закинь за ворот.
Гена, пошатываясь, открыл дверь и растаял в тумане дымка индийского сандала, идущего под потолок от свеч, а так же в ароматах красной рыбы кеты и казахской национальной конской колбасы «казы».
– Кому рассказать лично про нашу любовь и женитьбу? – спросил Лёха, аккуратно оттолкнул в сторонку Андрюшу-комсомольца и вынул из кармана руки, которые очень отличались от рук чересчур интеллигентных гостей свадебных. Побольше были руки, поцарапанные и побитые на тренировках.
– Ты всё равно через пару-тройку месяцев сядешь в какой-нибудь обкомовский отдел, – в нос себе пробурчал мужик с сединой и подходяшим к цвету волос светло-голубом костюме. – Альтову совсем не надо, чтобы его зять отбился от рук и строчил всякую чушь в газетку. Он тебя будет тянуть до своего места. Он же не Кощей Бессмертный. И жене твоей будет хорошо. А уж как прекрасно ты лично продолжишь свою пустую несолидную жизнь – я вообще молчу.