Пока он размышлял Лёха пытался проследить ход мыслей главного редактора, который уговорил ректора института дать бумагу, что Лёха институт закончил пораньше срока, а не отправлен в режим свободного посещения. Главное – номер диплома, серия. Бред полный. Но против бумаг, представленных Тукманёвым, главредом, возражать было нельзя. Глупо и вразрез с его задумкой и планом, который, наверняка, был хорошо продуман и защищён.
– Короче, – сказал майор. – Морская пехота забита полностью. Десант. Вот в десантуре есть ещё три места. Одно под Алма-Атой. Одно – в Туркмении. И вот ещё: карантин и учебка в Туле. Служба твоя будет проходить в сто тридцать седьмом Гвардейском Рязанском парашютно-десантном полку ВДВ. Вот туда и поедешь. Завтра в десять приходи. Билет заберёшь на Рязань. Поезд в четыре пятнадцать после обеда. Вот эту сопроводиловку и своё личное дело завтра захватишь. Из дома возьми еды на три дня и оденься попроще. Щетку зубную, мыло, таблетки от поноса. Поезд – дело для живота заразное. А тебе надо здоровым приехать. Найдешь часть, это недалеко от десантного училища. В городе все знают, покажут. Дежурному по части отдашь эту бумагу, папку с личным делом и поступаешь в его распоряжение. Он тебя и командирует на месяц в учебку Тульскую. Давай, кру- угом! Шагом – арш!!
Лёха вышел из военкомата и стал думать, ломая о коробок спички. Одна всё же не успела переломиться и он прикурил «приму».
– Бляха, как же это редактор пробил такую серьёзную бумагу, будто я институт досрочно закончил? Это же типичная подделка документов. Лет на пять потянет для каждого из них. Хотя… Хотя диплома-то реального нет в природе. Это редактор придумал, чтобы я год отслужил и – обратно на работу. Год-то – не два. И оба знают, что случись по этому поводу какой-нито кипиш, то дочка Альтова скажет папе, а папа заглушит эту тему намертво за три минуты. Да, собственно, кому это важно? Вон, в военкомате номер-серию прочли, а диплом показать – на фиг не надо. На бумагах же такие печати солидные. Областная редакция. Орган обкома партии. Институт государственный. Прав был вожак комсомольский Клавинец: врут коммунисты не прерываясь.
– Ну, ясно, – успокоился Леха и засмеялся. В армию, особенно в ВДВ, ему очень хотелось по двум причинам. За год он в десанте получит очень специфичную, но крайне пригодную для жизни физическую и моральную подготовку – это раз. Второе. Возможно, обозначившийся уже разлад в семье и заметная пока только Наде и Алексею тоненькая трещина на теле любви их, ранее намеченная быть вечной, затянется за время разлуки. Она, слышал, Лёха где-то, любовь только укрепляет.
Дома у родителей он собрал в старую спортивную сумку всё, что майор приказал. Поцеловался с плачушей обязательными в таких случаях слезами мамой, которой пообещал писать, а если будет возможность, то и звонить.
Мама его прижала крепко к себе, как бы переливая свои самые нежные родительские чувства в организм сына, потом легонько оттолкнула и утерла глаза платочком, который всегда держала в рукаве.
– Ну, всё! Иди. Служи верой и правдой!
Прибежал Алексей в редакцию, бросил сумку на отцовский стол и побежал к главному.
– Привет, Алёха! – Николай Сергеевич, тёзка отцовский, вышел из-за стола и крепко пожал ему руку. – Давай, служи честно! Зарайск и газету нашу не посрами! Через год твое место спецкора никем занято не будет.
– А это самое… – Лёха сделал сложное движение пальцами, показывающее исполнение замысловатого футбольного финта и одновременно извилистый способ движения змеи. – Оно на фига? Вам причёску не потреплют наверху?
Ну, послужил бы и два года, не треснул.
– Ерунда, – сказал главный. – Так надо было. И потом, институт ты всё одно закончишь. Диплом дадут. А мне надо, чтобы ты статьи писал. Год потерплю. Ничего. А два многовато.
– Это я ценный такой кадр? – засмеялся Алексей.– Без меня газете невпродых как тяжко! Ну, хорошо, раз так. Буду собой гордиться. А вам спасибо за всё!
Лето, осень, зима, и я в мае опять – по полям и знатным передовикам!
Попрощались они за руку и пошел Алексей к бате.
– Я у мамы был. Поплакали вместе перед разлукой. Она повелела служить верой и правдой. Только не спросила, где я буду служить, чем заниматься. Ну, ей это и не надо. Для неё армия – просто армия.
– А куда тебя определили? – отец оторвался от рукописи. – Не в стройбат? А то бы добавочную профессию имел, годную в мирных целях.
– В ВДВ послали, – Лёха сел на стул. – Голубой берет, тельник, парашют, рукопашный бой. Нормальный набор.
– Годится, – батя похлопал его по плечу. – А ты что, сам, один поедешь? Призыв уехал уже?
– Ну, – Лёха подал отцу руку. – Как мне служить-то?
– Как-нибудь так, чтобы парашют всегда открывался, – улыбнулся отец.
По дороге домой Алексей купил Наде цветы возле парка. Подснежники. Зарайск на севере Казахстана. Рядом с Сибирью. До солидных цветов ему минимум месяц ещё подснежники нюхать. Злате в универмаге взял музыкальную шкатулку. Ручку крутнешь сбоку, крышка открывается и выныривает балерина гуттаперчевая перед зеркальцем. Крутишь ручку дальше и музыка звучит красивая, классическая. Композитора Штрауса. А балерина крутится, вальс танцует. Хорошая игрушка. Развивающая.
Надежда что-то писала за столом. Горела настольная лампа, хотя на улице ещё светло было. На носу у жены Лёха с удивлением обнаружил аккуратные перламутровые сиреневые очки.
– Привет! – сказал он и медленно уложил букет подснежников на тетрадный лист.
– Привет, Леший! Что-то ты рано сегодня, – Надя понюхала букетик и отложила его в сторону. Рядом со словарем синонимов в английском языке. – Ты есть хочешь?
– А Злата где? – Лёха заглянул в спальню.
– У мамы пока. Мне тут добить надо главу диссертации. Завтра её будет один профессор читать. Мне это важно. – Злату мама вечером принесёт. А ты пока найди что-нибудь в холодильнике. А, ну ты же обкомовское не ешь. Другого пока нет. А ты, пока я работаю, сходи в «Колос». Рядом же. Поужинай там, а дома вечером чай с тортом попьём. Мама испекла.
– Ладно, пойду, – Малович Алексей почесал затылок. – Схожу к Жердю. Попрощаюсь.
– Он уезжает куда-то? – спросила Надежда, не отводя глаз от страницы.
– Ну, – Лёха обулся и открыл дверь. – В Америку. Его президент пригласил дворником в Белый дом. Но дворником в Америке, сказал Жердь, лучше, чем директором промтоварного магазина в Зарайске. Зарплата больше.
Надя что-то сказала вслед, но Лёха не разобрал. Хлопнула дверь и шум от щелчка замка поглотил её последние слова.
Прибежал Алексей к Жердю, который писал статью в газету «Ленинский путь» о проблемах пчеловодов в Притобольском совхозе.
– Я в армию завтра ухожу. В десантные войска, – Лёха сел на подоконник. -
На год всего. Редактор выбил фиктивную бумажку у ректора нашего. По ней я экстерном институт закончил и даже номер диплома написал. И серию. Во!
Один поеду. Когда призыв отправляли, я в командировке был.
– Ну, ништяк! – воскликнул Жердь. – Меня не берут. Плоскостопие. А я бы тоже не прочь. Ладно, давай. Уже начинаю ждать тебя обратно. Пиши. Будешь писать?
– Буду, конечно. Ты же друг мой последний и единственный, – Лёха подержал Жердя за плечи, оттолкнулся и ушел.
Идти, собственно, было некуда. Разве что фильм какой посмотреть. Как раз вечер будет. А там и ночь быстрая, да снова военкомат. До отъезда можно посидеть на вокзале. Он купил билет на шесть часов вечера в кинотеатр «Казахстан». Кино называлось «Без права на пощаду». Отсидел он фильм до конца, хотя раза три подмывало уйти. Он ближе к середине фильма угадал, кто в этом детективе убийца. А в конце ещё добавилось, что в войну он фашистам помогал. Сволочь, в общем. После плохого кино настроение совсем скатилось до подошв кед Лёхиных. Он посидел до девяти вечера на скамейке в парке. Послушал живой духовой оркестр, который, казалось, был, есть и будет всегда. Менялись музыканты. Кто спивался, кто помирал, но приходили новые и не играл духовой только в морозы, когда мундштуки труб, тромбонов и альтов прилипали к губам.
Поздно вечером он пришел домой, выпил чаю с сухариками и лёг на диван дочитывать книгу Юрия Германа «Я отвечаю за всё». Надежда продолжала писать. Злату решили оставить на ночь у бабушки, чтобы мама успела подготовить работу. Почитал он с полчаса, потом сходил к Альтовым, отнёс Злате музыкальную шкатулку и подержал её минут десять на руках, целуя и дыша нежностью, которую излучала её бархатистая, как у мамы, кожа.
– А мы уже спатоньки готовимся, – просюсюкала бабушка Лариса. – Покушали уже. Сейчас искупаемся – и в манежик. Да, Златонька?!
Дочь что-то пролепетала, смеясь и перебираясь на руки Ларисы Степановны.
– Ну, я пойду тогда, – Лёха помахал дочери рукой, глядя на неё внимательно, ласково и грустно. – Счастливо всем. Встретьте хорошо все праздники в этом и начале следующего года. Здоровья вам всем.
Игнат Ефимович отдыхал после работы и в прихожую не вышел.
– Вот какой шутник у нас папа! – сказала Лариса Степановна внучке. – Обязательно будем здоровы. Ну, пока. Нам купаться пора.
Вернулся Алексей домой. Снова взял книгу, лег на диван, почитал час под усыпляющий шепот жены, повторяющей замысловатые английские идиомы, да и уснул. А проснулся когда Надежда уже приняла душ и что-то дочитывала за столом, помечая отдельные слова простым карандашом.
– Я уже чай попила, – сказала она с улыбкой. – Он ещё не остыл. Иди тоже выпей с овсяным печеньем.
Леха пошел в ванную, почистил зубы, умылся, в прихожей нацепил на себя то, в чем надо было прибыть на службу армейскую и перекинул через плечо сумку с бумагами и всякой мелочью. Консервы собирался купить где-нибудь в городе.
– А ты уходишь уже? – подошла Надя. – И куда тебя понесёт сегодня?
– Сегодня понесёт в ряды советской армии. В сто тридцать седьмой гвардейский парашютно-десантный полк. На год. В Рязань. Призыв. В девять надо быть в военкомате. В четыре часа – уходит поезд.