– А почему не сказал раньше? – обиженно спросила жена.
– Раньше я и сам не знал. Меня выловили по рации в совхозе. Прямо на поле. И оттуда на машине кинули до военкомата. Один поеду сегодня. Призыв весь там уже. Одного не ждут.
– Ждут, – сказала Надя и поцеловала его в щёку. – Такого одного как ты – ждут.
– Где, кто? – засмеялся Малович Алексей.
– Я тебя жду, – Надежда прильнула своей бархатной щекой к его небритой.
– Ты серьёзно? Будешь ждать? – недоверчиво спросил Лёха. – С дочерью я попрощался уже. Она ждать будет точно. Потому, что других дел пока нет у неё. А ты ради чего ждать будешь? Тебя ведь могут отправить на курсы подготовки кандидатов наук в Москву. В аспирантуру. Это же важнее.
– Я буду тебя ждать, – повторила Надя. – Ты мой муж.
– Ну, это не гора, муж, – обнял её Лёха. – За год тебе может встретиться доктор наук по английской филологии. Родственная душа. Есть о чем говорить. А со мной – о чём? О тракторах, комбайнах и передовиках производства? Или о шестах фиберглассовых? Ладно, пора мне.
– Я буду тебя ждать. Ты пиши. Звони, если сможешь, – она стояла в дверях, а Лёха уже сбегал по ступенькам.
– Обязательно, – крикнул он на ходу.
А в четыре часа пятнадцать минут сорок третий поезд « Алма-Ата-Зарайск-Москва» уже прыгал по привокзальным стрелкам, набирая скорость, выходя на прямую железнодорожную магистраль и унося Лёху из одной жизни в совершенно другую. В ту, которую обязан прожить каждый мужчина, готовый защитить себя, семью и Родину.
22.Глава двадцать вторая
Куда бы ты ни направлялся – есть огромный смысл в том, каким образом тебя туда несёт необходимость твоя. В декабре 1730 года девятнадцатилетний Михаил Ломоносов сбежал из дома, чтобы попасть в Москву (https://www.culture.ru/s/moskva/) и там учиться наукам. Будущий академик пёхом прошагал пол-России позади продуктовых и товарных обозов. Он шел три недели и одолел весь путь – 1168 километров, не обломавшись ни телом, ни рассудком. Наверняка в дороге своей пешей и повидал он много, научился думать и дела делать так хорошо, как могут только трудности научить. И до него, и после разные люди всегда перемещались в пространстве так, как получалось. Несколько тысяч лет назад и пешком человек брёл к нужному месту, и на лошадях верхом или в повозках, потом паровозы таскали массы людские с одного края света на другой. Затем автомобили добавились, а уж с победой технической цивилизации самолёт перехватил первенство. Вот он и убрал у граждан, менявших одно место пребывания на другое самое главное – возможность видеть и чувствовать изменение пространства и времени. Он отобрал ощущение изменения жизни. Откуда бы человек ни улетал, не успевало у него в уме закрепиться осознание того, что там, куда по небу прёт его, разрывая часовые пояса, самолёт, всё другое и всё не так. А прошлая жизнь двух-трёх часовой давности, в которой осталось всё своё, родное – время, расстояния и события – всё это сразу отрывается от него, проваливается и теряется, как монета из дырки в кармане. И вот это очень плохо. Потому, что чем дольше путь, тем больше надо думать о том, как себя вести в другом месте и в другой жизни, да ещё и при другом деле. Не успеешь вдосталь обмыслить перемену житейскую – так и обернётся для тебя без пользы долгий или не очень дальний путь твой, пролетевший мгновенно в другую сторону от своего родимого куска планеты.
Лёха в армию ехал поездом. Повезло ему. Потому, что катился состав сонно сквозь майские дни и ночи мимо деревенек придорожных, где шло время не спеша, последовательно, в спокойном, столетиями сложившемся течении.
Деревеньки исчезали, меняясь в окне вагонном на маленькие тихие речки, озера и болотца с лесами разноцветными. В них подолгу жили и думали о вечности осины с берёзами, липами, ясенями и кленами, молодыми дубами да ивами возле лесных речушек. И не только, наверное, Лёхе одному на пути неторопливом, мимо красот неписанных да сквозь дорожные замедленные дни являлись спокойные, упорядоченные раздумья о разнообразии сущности земной. И о том ещё, что медленно приближающееся будущее надо будет и к себе суметь приспособить, и самому с ним поладить миром да с пользой.
Все его старшие родственники мужского рода армию прошли. Кто при мирной жизни, кто при военной. И все они гордились тем, что служили не КПСС, не государству и правительству, и не их охраняли от реальных или возможных бед. Они служили Родине. Большой, общей для всех, и своей маленькой. Той, где дом, семья, родня и друзья. Где место жизни твоей, судьбой назначенное. Поэтому за время пути до Москвы и пересадки на Рязань было у Лёхи много времени, чтобы умом и сердцем настроиться на служение отечеству с оружием в руках. Причём в особенных войсках, всегда передовых, всегда бесстрашных и настроенных на победу любой ценой. В воздушно-десантных, легендарных, с головой покрытых доблестью и военной славой.
В Рязани ему быстро довелось найти свою часть. Пришел он на КПП и доложил дежурному, что прибыл одиночно для несения службы. Дежурный позвонил в штаб и через три минуты на КПП влетел крепкий парень в голубом берете и линялой форме с двумя лычками на синих погонах. Форма его была опоясана ремнём так, что бляха свисала вроде бы специально почти до самого низа гимнастёрки.
– За мной, салабон! – скомандовал воин и побежал обратно. Лёха ускорился и не оставал. Прибежали к длинному двухэтажному дому белого цвета, перед входом в который по бокам стояли на древках два флага. Один красный с серпом и молотом. А другой – голубой сверху, зеленый внизу, а посередине полотна два желтых контура самолётов. Между ними парашют с красной звездой на стропах и слева направо внизу золотыми буквами слова: «Никто, кроме нас!»
– Потом рассмотришь, – оглянулся младший сержант. – Сейчас бегом за мной к подполковнику Соболю. Он зам.нач.штаба. Ты, салага, уже в полку. Поэтому гражданские слюни вытри и веди себя как солдат. Понял? Зайдешь к Соболю – не мяукай. Книксены ножками не делай, а щелкни каблуками и скажи: « Здравия желаю, товарищ подполковник». Дальше оно всё само пойдёт. Он постучал и открыл дверь.
– Разрешите обратиться, товарищ подполковник!
– Разрешаю, – сказал Соболь.
– Опоздавший прибыл самостоятельно. Разрешите войти!
– Разрешаю, – подполковник отложил в сторонку бумагу и ручку.
– Здравия желаю! – выкрикнул Лёха. – Алексей Малович из Казахстана. Направлен для прохождения службы в сто тридцать седьмой полк ВДВ. Был по работе в командировке, потому не смог прибыть с командой призыва.
– Проходи. Вот твой стул. Бумаги все сюда клади.
Он минут десять изучал всё, что было в папке, после чего распорядился.
– Рядового Маловича переодеть, накормить и в девятнадцать ноль-ноль не опоздать и отправить его в тульскую школу боевой подготовки на почтовом автобусе. Сопровождающий – сержант Воловец. Вопросы есть?
– Никак нет! – встал по струнке младший сержант.
– Выполняйте, – Соболь передал ему папку, снова придвинул под глаза лист и взял ручку.
Через час Лёха, накормленный до отвала в пустой солдатской столовой двумя большими кусками рыбы, картофельным пюре в глубокой алюминиевой чашке и чаем с толстым ломтем хлеба, на котором как-то разместились два больших кубика масла, пошел с сержантом на склад и переоделся в новенькую форму. Выдали ему точно по размеру гимнастерку, галифе, тельняшку, голубой берет с эмблемой ВДВ на боку и звездой спереди. Ну, а ещё ботинки на толстой подошве. Высокие, сужающиеся кверху, они зашнуровывались по всей высоте.
– Всё! Хоть и без присяги пока, но ты уже не просто солдат. Ты теперь герой десантник, – сержант Воловец хитро улыбнулся и спросил: – Какой у нас, героев, девиз-то?
– Никто кроме нас! – бодро ответил Лёха.
– Ну и молоток, что сообразил, – сержант пошел к скамейке, на которой курили несколько крупных фигур в беретах. – Садимся тут и ждем почтовика. Бумаги не потерял свои? А, вот они. Хорошо. Ждём. Вольно. Расслабься.
В девятнадцать ноль-ноль почтовый автобус остановился возле скамейки. В него погрузились трое парней с автоматами да Лёха с сержантом. Автобус тронулся, выехал из части и Воловец толкнул Лёху плечом в плечо.
– Зовут как?
– Лёха, – ответил Малович Алексей.
– Ну, поздравляю, Лёха! – сказал сержант. – С этой минуты пошел срок твоей службы. Запомни её.
Лёха сосредоточился. Огляделся вокруг. И запомнил. Цветут яблони, летают ласточки, бежит сбоку длинный серый бетонный забор части. Понятно стало, что солдатская жизнь пошла от нуля к дембелю. И, чувствовалось, что будет в ней столько всего нового и нелёгкого, чего никогда не забудешь. Даже слегка жутковато стало с непривычки.
В тульской «учебке» сначала отбирали солдат на пригодность к разным работам в армии. В ВДВ ведь не только технично драться учили и смело с парашютом прыгать. Это делали все. Но у каждого ещё своё дело было. Одни работали радистами. Стучали ключами азбуку Морзе. Другие изучали подрывную диверсионную работу. Разведчики осваивали сложности маскировки и поиска секретов, которые предстояло незаметно рассекретить и донести командирам. Были штурмовые роты. Они целыми днями и ночами отрабатывали искусство внезапно, перепрыгнув незаметно через любые препятствия, напасть, порушить всё и победить. Да много чего ещё было такого, о чём Лёха сам в жизни не догадался бы.
Вот привели его в учебный класс на следующий день утром. В комнате за длинным столом сидели три офицера. Посередине учебного класса стояла табуретка с инвентарным номером тридцать шесть на ножке. Капитан с большими русыми усами и наколкой «ВДВ» на левой кисти кивнул Лёхе на эту табуретку.
Пока все трое читали его личное дело, Алексей покрутил головой по сторонам. Справа стоял на ножках какой-то пульт с рычажными переключателями. Слева – стол с пятью телефонами и такими же рычажками-переключателями на гладкой плексигласовой поверхности. На стенах висели какие-то крюки, багры, веревки, завязанные странными узлами, ножи разных размеров и видов. В общем, почти музей.
– Интересное у вас, рядовой Малович, личное дело, – наконец сказал майор, который сидел в середине. Седой, без берета.
– Вы кроме почти уже мастерского навыка в лёгкой атлетике ещё что-нибудь пробовали в спорте? – спросил второй майор. Он был в полевой форме. Сбоку на поясе в чехле висел большой нож, а на груди болталась стального цвета рация.
– С детства и до сих пор вратарём был футбольным. В дворовой, школьной и институтской командах играл. Баскетболом тоже в школе и ВУЗе занимался. За институт играл. Параллельно с «лёгкой» на бокс ходил года два в пятом и шестом классах. Потом тренер по лёгкой меня оттуда выдернул насовсем, – Лёхе даже неловко стало от того, что он тут расхвастался. Универсальный спортсмен, блин.
– Здесь у Вас, рядовой Малович, будет возможность тренироваться и участвовать в серьёзных всесоюзных соревнованиях в рамках советской армии и военно-морского флота по лёгкой атлетике. Вам тут, я смотрю, по очкам до мастера спорта совсем недалеко, – сказал капитан с наколкой.
– Но к армейским рабочим специальностям это не относится, – добавил майор с рацией и ножом. – Вас бы, воин, с вашими спортивными данными надо, конечно, в разведбатальон определить. Или в штурмовую роту. Но Вы поздно прибыли. Всё там уже занято. И свободного довольствия там для Вас нет. Но у нас есть ещё и другие работы. Они потруднее, конечно, но престижные. В десанте есть своя служба противовоздушной обороны. Там несколько специальностей. Проверимся на самую трудную. У нас в группе контроля всегда напряженка с разводящими диспетчерами.
Он ещё и договорить толком не успел, как сбоку, там где сидел майор с ножом, почти из-под стола вылетел круглый белый щарик и через половину секунды был уже справа от Лёхи, в метре примерно. Лёха, почти не глядя. выбросил ладонь и шарик перехватил, зажал в кулак. Но после этого каждый из офицеров швырнул довольно сильно по теннисному мячу. Где они там у них хранились, Малович так и не сообразил. Но все три поймал без особых усилий.
– Хм, – довольно улыбнулся капитан. – Лихо. Яшин Лев Иванович. Годится.
Он вышел из-за стола.
– Иди сюда. Видишь, пять телефонов. Вот у меня секундомер. Как только я им щёлкну, ты берешь все телефоны по очереди, но так, чтобы каждый телефон был из другого ряда. В каждую трубку ты должен сказать два слова: