Наконец, дверь с треском открылась, и образовавшуюся щель в коридор хлынул уже включеный свет, показавшийся всем ослепительным. Впрочем, едкая коммунальная вонь проникала и в комнату. Тут же зажгли ароматическую палочку, отворили окно.
Барыгин ушел на кухню за хлебом и там надолго пропал. Потом появился без хлеба:
– Нету ничего!
– А кто живет рядом? – спросила Маша, наощупь вернувшаяся из туалета. – Я туда случайно ломилась.
– Там раньше жила одна хорошая добрая старушка. Мария Тимофеевна.
– И где она?
– Она сейчас лежит в психушке. Родственники дали врачам денег, те поставили ей диагноз типа старческое слабоумие – болезнь Альцгеймера. Все это, понятно, связано с жильем. Хотят у нее эту комнату оттяпать. Знаешь, кто такой Альцгеймер?
– Понятия не имею и знать не желаю. Какой-нибудь врач-маньяк, наверное. Ужасная фамилия.
Мишечкин начал рассказывать про этого Альцгеймера. Откуда-то он про него знал? Наверно из Википедии. Откуда еще?
Барыгин затряс своими длинными волосами:
– Жуть какую-то вы тут развели… Хватит про врачей и болезни. У меня уже все зачесалось!
– Помойся, – пробормотал Ховрин, начинавший испытывать раздражение от всей этой довольно мрачной и вонючей обстановки. Хорошо было бы забрать Наташу и свалить отсюда, жаль только мама была сегодня дома.
– Ты чего по этому поводу думаешь? – спросил его Барыгин.
– Ничего не думаю, – пожал плечами Ховрин. – Мне, если честно, то пофиг. Вообще не пойму, о чем вы тут говорите.
– Тебе что: все равно?
– А я в армию ухожу, поэтому мне и похуй! Девчонки, извините за грубость, – огрызнулся Ховрин все еще в раздражении.
Довольно большая комната была загромождена самым разнообразным хламом. Свободное место оставалось только на диване, да и то пришлось что-то складывать с него на пол. Общими усилиями освободили место и на столе, да и то частично. Откупорили принесенные бутылки, открыли консервы, нарезали сыр. Пришлось обходиться без хлеба. Выпили, закусили. Мишечкин глубоко вздохнул в себя, шумно выдохнул:
– Вонь, конечно, тут уникальная. Сюда можно экскурсии водить: быт Ленинграда начала семидесятых. Компьютер только спрятать.
– Коммуналки – это ловушки. Отсюда надо как-то выбраться, – мрачно и безнадежно проскрипел Барыгин.
Мишечкин даже вздрогнул, поежился:
– Все не так мрачно: все потихоньку как-то выбираются. Мои родичи выбрались из коммуналки только к сорока годам. И они с тех пор любят свою кухню. Там очень тесно. Чайник можно доставать с плиты, не вставая из-за стола. Это потому что они с детства привыкли к тесноте. Им так уютно. И они тоже ничего не выбрасывают: все старье свозят на дачу.
Тут в разговор вступила и Наташа Басманова:
– У них другая психология – классические «совки». Пример – мой дед. Ему восемьдесят лет. Вроде до недавнего времени был нормальный, но в последний год у него проявилась ненормальная скупость. Короче, Плюшкин отдыхает, нервно курит в сторонке. Однажды во всем доме установили счетчики на воду, и тут началось. Дед тут же начал экономить: припер с дачи рукомойник, укрепил в ванной и теперь моется только под ним. Воду, которая сливается, собирает в ведро и смывает ею в туалете. И всех заставляет так делать. Крыша у него поехала как раз на этих чертовых счетчиках…
Негромко включили музыку, снова выпили и закусили. Еще три часа нужно было как-то прокантоваться. Скука смертная. Сексом заняться тут было просто негде. Смысл сюда было идти – только за выпивкой? Наташа с Ховриным примостились на диване, Наташу сморило, она клевала носом, тыкалась в Ховринское плечо.
Мишечкин со своей Машей втиснулись вдвоем в старое кресло, там и сидели. Они строили планы на лето: собирались поехать в Испанию. Рассказывали, что там планируют посмотреть. Все у них было уже расписано. У Ховрина никаких таких планов не было. Он в лучшем случае должен был провести ближайшее лето где-нибудь в казарме под Псковом, а то и где подальше. Еще Мишечкин рассказал про других своих родственников, чуть не пенсионеров, которые, наконец, на старости съехали из коммуналки в отдельную квартиру:
– Они только-только получили квартиру в сталинском доме в наследство от ее сестры, которая умерла. Представляете: не было ни гроша и вдруг – алтын!
Ховрин прыснул:
– Ну, и на хера старикам квартира? В таком возрасте и член-то уже не нужен. И так сойдет. Квартира нужна молодым: для траха, детей чтобы делать, опять же детская чтобы была…
А времени было еще только около трех. Ховрин тоже уже начал задремывать на пару с Наташей. Ясно было, что перепихнуться не получится – неэстетично тут было совершенно. Зря потерянный вечер. Захотелось подойти и дать Барыгину в морду. Тот окучивал свою подругу – тащил ее за перегородку – за шкаф, пыхтел и скрипел там. Мерзко. Поехали с Наташей домой на первом метро. Не разговаривали. Запах коммуналки еще долго преследовал их. Приехали к Ховрину. Мама только что ушла на работу – еще чайник был горячий. Наташа тут же пошла в душ, Ховрин прилег и уснул прямо в одежде поверх одеяла. Потом пришла Наташа, стала его будить, секс получился сумбурный, как спросонья. Все-таки надо было из клуба ехать на такси, но на тот момент было непонятно, согласится Наташа или нет, да и куда было ехать – мама-то была дома. Спали до двух часов дня, потом сходили в кафе, а затем и в кино, взяв с собой ведро поп-корна и литровую бутыль «кока-колы». Ховрин и там ухитрился уснуть. Ни фига не понял, о чем был фильм.
Жизнь, между тем, шла своим чередом. Наступила среда. В этот день у Кати по расписанию был теннис, а потом сразу бассейн. Это все происходило в одном спорткомплексе. А из школы ее нужно было забрать как всегда в четыре часа тридцать минут.
На школьном крыльце Ховрин даже испытал некоторую ностальгию, когда во двор с шумом и криками выбежали школьники младших и средних классов, старшеклассники выходили более степенно, лезли в карманы за сигаретами, осматривались на всякий случай – нет ли поблизости знакомых учителей. Катя вышла, оглядываясь, одна, без сопровождения подруг, кивнула Ховрину:
– Пошли быстрей, а то Ритка прилипнет! Жвачки хочешь? Классная! Внутри как малиновый сок.
Почти побежали за угол. Там стояли какие-то парни, то ли старшеклассники, то ли местная гопота. Покосились на Ховрина, но ничего не сказали. Однако в спину кто-то бросил:
– Курить есть?
Ховрин даже и отвечать не стал. На том и закончилось.
– Трясут деньги с младших? – спросил Ховрин.
– Бывает, – ответила Катя.
– У взрослых это называется грабеж, – вяло прокомментировал Ховрин. – По статистике в стране совершается пятнадцать грабежей в час. Реально – гораздо больше. Но кто учитывает грабежи одних школьников другими школьниками? А ведь это самые настоящие грабители. Их надо ловить и наказывать…
Потом Ховрин посмотрел тренировку в теннис. Удар справа у Кати получался неплохо, а слева – явно хромал: мяч часто летел в сетку или вверх и в аут. Потом сходил и в бассейн: тетка на вахте его уже полюбила и пускала со скидкой.
Четверг, которого Ховрин теперь всегда опасался, прошел без приключений.
В пятницу только вернулся домой, как позвонил Свирь – одноклассник:
– Ты повестку получил?
– Получил.
– И я получил. Буду с воскресенья жить на даче, в городе не появляться. А ты?
– Я иду сдаваться, – отрезал Ховрин.
Свирь, видимо, расстроился, на какое-то время замолчал, потом сказал:
– Готовься: будут тебя деды пиздить нещадно! – Он видно поначалу надеялся, что Витя поддержит, а Витя, оказывается, уже вещи собирает!
Ховрин же отмахнулся:
– Да насрать! На отвальную-то ко мне придешь?
– Боюсь. Вдруг загребут. Говорят, что менты парней в метро ловят.